На главную страницу

Голос из жюри конкурса пианистов

О VIII Международном конкурсе имени П. И. Чайковского


Быть может, это самое большое интервью за всю историю конкурса Чайковского, которое дал профессор Московской консерватории Лев Николаевич Власенко 6 июля 1986 года журналистке АПН Ирине Леонидовне Макаревич, впоследствии дополненное мною. Оно не было опубликовано и чудом сохранилось в моем архиве. Настал час, чтобы опубликовать его полностью, без изъятий. Не только потому, что Лев Власенко безвременно покинул этот мир, но и — главным образом — потому, что его мнение всегда было отмечено безупречной объективностью профессионала и одновременно доброжелательной пристрастностью патриота конкурса Чайковского, его лауреата и постоянного члена жюри. К тому же его оценки порой достаточно резко расходились с «официальным» курсом и ориентациями сильных мира сего.

Итак, послушаем его рассказы.

Тамара Грум-Гржимайло, журналист


— Лев Николаевич, каковы Ваши впечатления о прошедшем конкурсе Чайковского? Как он выглядел в сравнении с предыдущим?

— Я сразу хочу сказать о молодом советском пианисте из Ташкента Алексее Султанове, семнадцатилетнем юноше. Известно, что если мнения о каком бы то ни было явлении искусства разноречивы, то жди чего-то самобытного, значительного. Я лично на него возлагал большие надежды на конкурсе, надеялся, что он будет лидером нашей советской группы. Он может играть очень хорошо, просто прекрасно. Но он еще чрезвычайно молод и не всегда играл на конкурсе «свою» музыку, — играл не то, что он перечувствовал, пережил в жизни. Что-то, конечно, ему было подсказано, посоветовано… Мне хочется ему пожелать, чтобы он не огорчался, что не попал в число лауреатов. В следующие четыре года он должен, я считаю, многое прочувствовать, набраться опыта жизни, наполнить свою душу большим содержанием и выступить на следующем конкурсе Чайковского.

Итак, отзвучали последние аккорды VIII Международного конкурса Чайковского, хотя страсти еще не улеглись. Но хочется по свежим следам, как говорится, высказать свои еще не замутненные впечатления об этом событии. Нынешний конкурс, на мой взгляд, получился, что бывает далеко не всегда. Как и в природе: один год — урожай, другой — нет. На прослушиваниях мы открывали интересные таланты, интересные индивидуальности, которые по-новому старались прочесть те или иные произведения. Радовала значительность личностей музыкантов. Но все, как известно, решает третий тур.

А третий тур — на таком конкурсе, как московский, — сложнейший. И дойти до него не каждому под силу. Слишком большая дистанция, и нужен большой опыт, чтобы до него добраться. У меня такое ощущение, что третий тур принес некие разочарования. И порой казалось, что кто-то из оставшихся вне его пределов мог бы в нем достойно помериться силами с финалистами. Но вместе с тем третий тур подтвердил высокий творческий уровень тех музыкантов, которые стали у нас лауреатами.

— Имеет ли этот конкурс пианистов свои особые черты?

— Каждый конкурс имеет свои особенности, это потому, что в каждом конкурсе принимают участие разные музыканты. Возьмите самый яркий пример. Победитель нынешнего конкурса англичанин Барри Дуглас участвовал в предыдущем нашем конкурсе и не переступил порога первого тура, в то время как его соотечественник — Питер Донохоу — стал лауреатом. А ныне к нам приехал совершенно иной музыкант, что и не замедлило сказаться. Представьте, я его не помню на прошлом конкурсе, как-то он прошел незамеченным, ведь первый тур своеобразен: показывает отношение музыканта к Баху, Бетховену, техническое совершенство конкурсанта, и порой выступление может пройти как корректная, безупречная игра — и только, без особых проявлений крупной индивидуальности. Думаю, что такой случай и был с Барри Дугласом. Что же произошло дальше? Как рассказывал сам Барри, он сделал большие творческие выводы из своего неудачного выступления в 1982 году и готовился к нынешнему конкурсу чрезвычайно тщательно, очень серьезно.

— Расскажите подробнее о Барри.

— Он мне понравился с первого момента, как я его услышал. Прежде всего, конкурс Чайковского — это конкурс личностей. Само собой подразумевается, что конкурс предполагает высочайший профессиональный уровень. Тем труднее возвыситься над средним уровнем мастерства. Барри Дуглас это сделал. Но не только это. Пианист всю программу конкурса играл индивидуально. В его исполнении каждое сочинение приобретало неповторимость, своеобразие, самобытность. Взять хотя бы «Картинки с выставки» Мусоргского — сочинение, которое звучит очень часто, и публика в России его знает отлично. И все же некоторые части «Картинок» звучали у Дугласа совершенно по-новому, например, «Тюильри», «Два еврея», «Баба Яга». Исключительно интересно. Его расшифровки чрезвычайно самобытны. Это — интерпретации зрелого музыканта, взглянувшего на произведение новыми глазами и заставившего нас посмотреть на сочинение по-новому.

В его исполнении меня поразила «Фантазия» Екатерины Комальковой, обязательное конкурсное сочинение, которое он сыграл совершенно по-своему, придав ему, может быть, значительность большую, чем это было у других пианистов. Он играл в более сдержанном темпе, с более жесткими, более логическими акцентами, что, без сомнения, вызвало реакцию у всех. Он заставлял себя слушать, ибо — я хочу подчеркнуть — в этом пианисте очень сильны волевые качества, что очень важно. Когда артист имеет дело с тысячной аудиторией, он должен стараться если не поучать, то заставить людей думать вместе, чувствовать вместе с собой. Барри Дугласу это удалось.

И в сонате Чайковского тоже. Хотя мне показалось, что соната Чайковского звучала у Барри излишне агрессивно. В принципе, это сочинение симфоническое, это оркестр на рояле, звуковые «перегрузки» возможны. У Дугласа где-то были, может, слишком агрессивные намерения в начале произведения, но очень подкупающе звучали побочные партии, и мне показалось, в конце концов, что исполнение Барри было самым интересным. И вообще, эта соната Чайковского выиграла на конкурсе, по сравнению с бесчисленными «Думками» и «Вариациями» она показалась какой-то более значительной. Очевидно, Барри Дуглас сделал такой выбор тоже не случайно. Это больше подходило его творческой личности.

— Скажите, пожалуйста, Лев Николаевич, после того, как мы узнали таких пианистов, как Джон Огдон, Джон Лилл, Питер Донохоу, победителей прошлых конкурсов, можно ли сейчас говорить о появлении английской школы фортепианной игры среди ведущих школ?

— Английская школа существует давно. Даже если судить по нашему конкурсу, то из всех иностранцев англичане более других побеждали на нем, получали высокие призы. Четыре пианиста, включая нынешнего победителя.

А в отношении школ исполнительских в целом я должен сказать следующее: на современном уровне развития, с существующими возможностями обмена информацией, развитием грамзаписи, лазерной техники, дисками и так далее, практически все люди, интересующиеся музыкальным исполнительством, имеют возможность познакомиться с общим уровнем развития искусства во всем мире, в частности, с фортепианным искусством, что-то лучшее перенять для себя, взять в свой арсенал. А раз имеется в мире такая огромная возможность услышать и усвоить всю информацию, — практически все фортепианные школы исчезают. Я в этом убежден. Нет фактически школы американской, она вообще с самого своего зарождения была эклектичной, поскольку в США в основном преподавали педагоги — выходцы из Европы, в частности из России. Ван Клиберн — это Розина Левина; Миша Дихтер — это тоже Розина Левина.

— Лев Николаевич, давайте поговорим ретроспективно об американской стороне, об участии американских представителей в конкурсе Чайковского с самого начала. Вы же были лауреатом второй премии Первого конкурса, были рядом с Ваном Клиберном?..

— Прежде всего, я вспоминаю Вана Клиберна и еще одного участника Первого конкурса, тоже ученика Розины Левиной, Дэнни Поллака. Это мои друзья.

Я должен сказать, что выступление Вана Клиберна на конкурсе в Москве осталось в памяти навечно, его нельзя забыть. Вот как прыжок в длину Бьемона — 8 м 90 см, так и исполнение Ваном Клиберном Первого концерта Чайковского и Третьего концерта Рахманинова еще не перекрыто никем. Я уверяю вас, что я не ошибаюсь. Меня поддерживают те коллеги, которые слышали Вана, потому что публики осталось не так много, которая помнит, что происходило в 1958 году. Конечно, первое впечатление всегда самое яркое. Когда Юрий Гагарин полетел в космос, это тоже было самое яркое впечатление, хотя после него полетов было великое множество. Следующие космонавты, при всем к ним уважении и восхищении, все же были вторыми, шли за Гагариным.

Ван дал конкурсу Чайковского сразу такой необычайно высокий уровень, высочайший! Мы счастливы, что именно на Первом конкурсе был установлен самый элитный «золотой стандарт» конкурса Чайковского. Жюри и мы, артисты, всегда анализируем, как идет человек на конкурсе — по восходящей или наоборот. Порой бывает — в начале удача, потом идет спад. Вот у Вана Клиберна все выступления шли «вверх». Это свидетельствует о его большой артистической личности. На конкурсе он играл незабываемо, и он заслужил успех не только у публики, но и у всех больших музыкантов, в том числе и у Генриха Нейгауза, Святослава Рихтера, Эмиля Гилельса. Все музыканты были поражены этим американцем, главным образом, знаете почему? Не потому, что он замечательно играл на рояле и так свободно справлялся со своей программой, а потому, что он играл наиболее по-русски, по-славянски, так сказать. Ведь это конкурс Чайковского. Очевидно, сказалось, что он учился у Розины Левиной. У него и душа, необычайно близкая нам, щедрая. Я вообще нахожу, что американцы и русские, как жители очень крупных стран, привыкшие к огромным просторам и длинным мелодиям, имеют очень много общего в характере…

— А Даниэль Поллак?

— Даниэль — пианист другого направления. Он тогда показался нам пианистом наиболее современного склада, в отличие от Вана Клиберна, который был очень романтичен. Поллак в то время казался нам пианистом интеллектуального направления, хотя я знаю его хорошо, — это человек необычайно щедрый на человеческие эмоции, очень добрый. Я имел возможность слушать его записи (он подарил мне свои пластинки) — это прекрасный пианист. И хотя он стал лауреатом восьмой премии, он тоже представитель «золотого стандарта» нашего конкурса. Кстати, Поллак играл в ансамбле с Яшей Хейфецем и Григорием Пятигорским, а они случайных людей не избирают к себе в партнеры; это человек, который имеет большую, заслуженную музыкантскую репутацию.

И далее. Я никогда не забуду выступление на Третьем конкурсе Чайковского Миши Дихтера, особенно во втором туре, когда он играл ля-мажорную сонату Шуберта, «Петрушку» Стравинского. Незабываема вторая часть сонаты. Люди помнят об этом, это драгоценные капли крови, можно сказать, которые оставили эти замечательные музыканты. Мы никогда этого не забудем и храним бережно. В России такое не забывают. Более того, когда мы слушаем эти сочинения в исполнении того или иного «нового» музыканта на конкурсе, мы всегда возвращаемся к «их» исполнению и проводим сравнение. Однако должен сказать, несмотря ни на что, на нынешнем конкурсе прекрасно звучала ля-мажорная соната Шуберта в исполнении Наталии Трулль. Но у Миши Дихтера были та высокая поэтичность, безбрежный лиризм, которые так характерны для русской школы.

— Я помню, на третьем туре в Первом концерте Чайковского у Дихтера было много ошибок, но его трактовка была очень интересна.

— В финале у него просто не хватило силы, сказалась усталость. Я помню его игру всю до единой ноты — где и как это у него звучало. Он пианист замечательный. И много с тех пор я слушал интересных музыкантов, но Миша остался в памяти незабываемым.

А на моем, Первом конкурсе, был еще один американский пианист — Жером Ловенталь, который не получил высокую премию, — это же конкурс, — но он тоже мне запомнился как прекрасный музыкант.

— Почему Вы ничего не говорите об американцах на нынешнем конкурсе?

— Они принимали участие в нашем конкурсе большой группой, которая не была достаточно хорошо подготовлена; подчас это было похоже на домашнее музицирование.

Раньше, как утверждал американский член жюри московского конкурса Юджин Лист, в США перед поездкой в Москву проходил отбор исполнителей. А сейчас, как мне сказал Дэнни Поллак, это абсолютно стихийный поток желающих: кто хочет, тот и участвует. Такое явление немыслимо для истинного, серьезного творчества. С одной стороны — это демократично, а с другой — здесь требуется особенно серьезный подход. Для конкурса такого ранга нужен отбор самых лучших.

Мне хотелось бы именно этого пожелать, имея в виду состязания на конкурсе Чайковского. А следующий, Девятый, совпадает с очень важным юбилеем — 150-летием со дня рождения Чайковского, что требует, естественно, еще большей ответственности его участников.

— Лев Николаевич, но все же расскажите об американцах на конкурсе 1986 года…

— Есть у нас лауреаты — Дэвид Бучнер и Уильям Вольфрам. По высоте премий — VI и VIII — они как бы не достигают самых серьезных оценок, но это не умаляет их достоинств. Они интересные музыканты. Уильям Вольфрам на первом туре показался человеком экстравертным, то есть внешне проявляющим себя в пропорциях несколько негармоничных. Во втором туре он мне показался очень скованным; предполагаю, что ему кто-то посоветовал быть сдержанным. То же и в третьем туре. Но, факт неоспоримый, играя с оркестром, он знает, что играет, он знает партитуру, то есть он участвует в ансамбле. Это серьезное качество, надо сказать, вообще отличает американских пианистов.

Дэвид Бучнер мне показался очень своеобразным пианистом, обладающим юношеским, я бы сказал, восприятием мира, отношением к музыке. Особенно меня привлек его «Петрушка», где он брал свои бескомпромиссные темпы, с которыми очень легко справлялся, хотя, может быть, это было чуть-чуть легковесно. Но, во всяком случае, звучало весьма убедительно. Это было пиршеством пианизма. Первый концерт Рахманинова звучал весьма интересно в его исполнении, он его играл с большим увлечением и очень точно выстроил финал; он тоже великолепно знал партитуру. С ним очень хорошо, удобно было работать Василию Синайскому, дирижеру, который прекрасно проявил себя на конкурсе. И Бучнер ему очень помог своими советами — как достигнуть единомыслия, ансамбля. Третью часть Первого концерта Чайковского они тоже прекрасно сыграли.

Однако должен сказать, что мои симпатии принадлежат американскому пианисту Клипперу Эриксону, который, к сожалению, не прошел в финал. Мы слышали на этом конкурсе несколько сонат Листа, они звучали раз шесть. Клиппер Эриксон, может быть, по масштабу несколько камерный пианист, но си-минорную Сонату сыграл по-настоящему. И последнее. Поскольку эта Соната мне очень близка, она в моем репертуаре, мне Эриксон очень близок по своему внутреннему содержанию, своему отношению к музыке. Соната требует философского мышления, напряжения, знания прекрасного листовского пианизма… Я очень сожалел, что пианист не прошел в финал, я лично всей душой был за него.

— А Норман Кригер?

— О Кригере очень хорошо отзывался Дэнни Поллак. Мне показалось, что он был несколько скован, не смог выразить все, что хотел сказать. Видите ли, конкурсная атмосфера объединяет и публику, и жюри в некотором накале страстей, среди которого люди, не обладающие очень твердой нервной системой, не выдерживают. Мне показалось, что Кригер как раз не смог полностью выложиться, играл вполсилы от волнения. И это очень досадно. Как музыкант он мне показался, прежде всего, очень серьезным, хорошим, честным, не внешнего, а внутреннего направления. Но та скованность, которая чувствовалась в его игре, не дала ему раскрыться в полной мере.

— Лев Николаевич, о школах...

— Я вообще о школах не хочу говорить. Я не вижу школ как таковых. Явных школ уже нет. И особенно это ощутилось на этом конкурсе. Единственно, можно выделить как черту русской школы, — это «пение» на фортепиано, что всегда выделяло игру русских пианистов, о чем еще в свое время говорил Антон Рубинштейн. Сделать ударный инструмент инструментом с продолжительным звуком — это сложно, это в какой-то степени иллюзия, потому что legato на рояле нельзя добиться.

Но мы имеем такой богатейший художественный атрибут, как педаль, который не имеют другие инструменты. И вот, с помощью искусства пользоваться педалью, можно создать иллюзию legato. Мы можем сделать огромную мелодию большой продолжительности, то, что всегда отличало русских пианистов, которые умели продлить мелодию до бесконечности. Музыка Чайковского, Рахманинова сама по себе такая: для нее характерна беспрерывность мелодии, а не фрагментарность, что мы сплошь и рядом ощущаем у многих других.

Не могу еще раз не возвратиться в этой связи к Первому конкурсу и сказать, что у Вана Клиберна вот это legato, беспрерывность, это мелодическое «пение» были, как ни у кого другого. И эту черту хотелось бы сохранить, хотелось бы передать в иные школы, в иные национальные исполнительские культуры.

Искусство развивается, изменяется, какие-то ценности переосмысливаются. Но лучшее надо сохранять, сливать с иными достижениями в исполнительской культуре. И хотелось бы, чтобы на конкурсе Чайковского певучесть рояля присутствовала в полной мере в музыке не только Чайковского, но и Мусоргского, Скрябина, Рахманинова. Что касается исполнения произведений Рахманинова и Скрябина, то нельзя не учитывать, что они, хотя и оба русские композиторы, но очень разные. Рахманинов более человечный, земной. Скрябин, в отличие от Рахманинова, — это сама хрупкость. Высоко парящий скрябинский дух устремлен в космос. При интерпретации сочинений этих двух композиторов общий подход, педализация и само прикосновение к клавиатуре должны быть разными. Надо бережно относиться к звучанию музыки Скрябина, в то время как звук у Рахманинова более конкретен. В произведениях Скрябина сочетаются элементы импрессионизма и экспрессионизма. Даже в ранних его сочинениях, близких к Шопену, туше должно быть мягким; исполнение же Рахманинова требует большого, сочного звука.

— Лев Николаевич, может быть, Вы скажете несколько слов о японской делегации на конкурсе…

— Японцев было много, и здесь у меня есть совершенно четкое мнение. Сейчас они участвуют решительно во всех важнейших конкурсах в мире. Я только что вернулся с конкурса в Варшаве, там было 27 японцев (!), которые в основном очень хорошо были подготовлены, прекрасно технически оснащены. Такое у них бережное отношение к клавиатуре, все так скрупулезно, как все, что делают представители этой нации: с большой точностью и тщательностью. Когда это сопровождается еще и личностными моментами, теплотой и сердечностью, то получается все в полной гармонии. Как, например, исполнение пианистки Мичиэ Кояма, которая нам знакома по прошлому конкурсу. Она получила у нас III премию, а в Варшаве IV, и была фавориткой польской публики и жюри, и, я считаю, это — высокая награда.

А в отношении нашей, московской группы японских пианистов скажу — они очень разные. Но у меня лично вызвал большое уважение, более того, огромный интерес Хироми Окада. Он играл «Вариации Брамса на тему Паганини» — не боюсь этого слова — феноменально.

Я эти вариации сам записал на пластинку, я их играю. Может быть, это самое трудное сочинение, которое существует в фортепианной литературе. У Окады это произведение звучало настолько легко, что даже вызвало улыбку удивления — не верилось, что такое возможно. Он обладает феноменальными техническими данными. Вариации медленные он сыграл прекрасно, образно, в благородной манере. Только, может быть, несколько легковесно; это был больше Паганини, чем Брамс. Но таково его личное отношение. Словом, в Вариациях Брамса мне Окада очень понравился. Он был менее убедителен в сонате Скрябина; с моей точки зрения, он играл ее очень метрично и недостаточно образно. Здесь он проиграл. Соната Скрябина предполагает очень индивидуальное отношение каждого исполнителя; в ней есть момент инфернальности, трагизма, напряжения. А это все было снято. Он играл анемично, малоинтересно. Но Брамс был великолепен. И, по моему мнению, он заслужил проход на третий тур, но увы… баллы… Лично у меня Окада был на очень высоком уровне. И я не могу пройти мимо, когда так играют на рояле…

Теперь несколько слов о китайцах. Кун Сян Тун — чудный музыкант. Но китайцы у нас на конкурсе — не новость. В «моем», Первом конкурсе Чайковского участвовал незабываемый китаец Лю Ши Кунь. Потом был Ин Чен Цзун, который тоже завоевал высокое звание лауреата. А нынешний китаец очень молод, ему 17 лет, учится в Шанхае, и дали мы ему VII премию в качестве аванса. Он пианист очень перспективный.

— А что произошло с Берндтом Глемзером, пианистом из ФРГ, почему он не прошел на третий тур?

— Глемзер на меня лично произвел впечатление не только исполнением западноевропейской классики, но и Чайковского. Он играл его с любовью, со своей интонацией. Я был «за него», и меня многие коллеги поддерживали, но иные были против… Он все же получил специальную премию.

Конкурс есть конкурс; когда мы ограничены числом премий, очень сложно отобрать. Вот у Барри Дугласа на первом его конкурсе после поражения была, видимо, травма, но он вторично стал готовиться. Человек должен быть сильным, если хочет играть на таком конкурсе. Надо уметь сделать правильные выводы. И у Глемзера были, видимо, ошибки. А нас ведь оценивают не по тому, какие мы ошибки делаем, а по тому, как мы к ним относимся. Он молод и сможет исправить то, что было недоработано. А публика его не забудет.

— Каково Ваше отношение к тому, что все конкурсанты обращаются сегодня к романтической музыке?

— На нашем конкурсе просто по условию обязательна романтика. Я скажу так: каждый конкурсант выбирает произведения по своему складу. Программа конкурса, с одной стороны, широка, но в то же время предъявляет и определенные требования. Романтика необходима на этом конкурсе. А если говорить о пианистах, которые выбирали из программы второго тура не романтические произведения, то нужно отметить: на этом конкурсе звучало мало произведений нововенской школы. Ни во втором туре, ни в финале. Звучал Мессиан, у французов он всегда присутствует, но не было Берга, не было Шенберга, Веберна.

Хотя, я думаю, это было бы интересно, украсило бы конкурс в стилевом отношении. Они бы хорошо прозвучали. Но опять-таки — каждый исполнитель выбирает ту программу, которая ему кажется близкой. Так, советский пианист Олег Волков играл сонату №1 Шостаковича. Для того времени, когда она была написана, она была очень авангардной. Ее у нас очень редко играют, а молодой пианист выбрал раннюю сонату, когда композитор увлекался новыми веяниями, и она достаточно интересно прозвучала на конкурсе.

Мне, например, было бы очень интересно послушать современные сочинения, авангардные, нашего времени, если они написаны на высоком профессиональном уровне. Например, я очень люблю Шенберга. И мне не забудется никогда исполнение Поллини, который приехал к нам и показал, как можно демократично, просто сыграть Шенберга. Как бы это сказать? Он сыграл Шенберга с какой-то романтической тенденцией, это была прекрасная, замечательная музыка, она нашла очень большой отзвук в публике. Я прохожу ее в своем классе в консерватории со своими студентами; это, кроме всего прочего, большая школа деликатного пианизма, разнообразия звучания, сонорности фортепиано и дает очень большой простор для фантазии, очень утончает слух. Думаю, что в дальнейшем в конкурсных программах не помешает «нововенская школа».

— И, тем не менее, у нас стилевое разнообразие было достаточно ярко выра­жено.

— Да, конечно. Вне сомнения, с точки зрения букета стилей конкурс был интересен.

Я хочу еще отметить чехословацкого пианиста Игоря Ардашева. Очень обаятельный пианист. И особая моя симпатия — француз Роже Мюраро, который мне доставил истинное наслаждение своим выступлением на конкурсе. Это подлинно французский пианист, и этого он ни в коей мере не скрывает, он играет как француз. Я здесь имею в виду не школу, а эстетику звучания, отношения к фразе. Он играл сонату Рахманинова, и я ему сказал, что где-то она звучала по-французски, но замечательно она была им сыграна. А Мессиан, с моей точки зрения, был просто выдающимся. Очень многое мне понравилось в леворучном концерте Равеля. В концерте Чайковского были какие-то дефекты, признаки усталости, но он живой человек, играл живую музыку, с большой отдачей. Это необычайно симпатичный молодой музыкант, очень одаренный и своеобразный, и он, я убежден, всегда будет иметь теплый контакт с публикой. Он большой мастер, будет расти, и мне хочется пожелать ему хорошей карьеры.

— Вы считаете, что Роже Мюраро достаточно высокое место получил, четвертое?

— Знаете, так трудно по номерам разделять, невероятно. Я лично считаю, что он мог бы разделить третью премию.

Теперь скажу о пианистах советских. Наталия Трулль. Это пианистка, которая прошла сложный отбор на Всесоюзном конкурсе на конкурс Чайковского. Многостадийный, многоступенчатый отбор. Трулль обладает большой волей, своеобразием, явной индивидуальностью. Ее творческая личность несомненна. Она заставляет себя слушать, умеет убеждать людей, которые стоят совершенно на других позициях, призывает принять и ее позицию тоже. Это одна из тех исполнительниц, от которых идут сильные биотоки… Она мне понравилась и в Шуберте, и в Стравинском — «Петрушке». Там было много технического блеска, но во второй части была интересная концептуальная идея: что кукольный Петрушка может стать настоящим, живым человеком, и он может переживать и человеческую трагедию. И это было очень интересно. Не говоря уж о том, что само исполнение «Петрушки» было во многом идеально. И еще. Это сочинение — «Петрушка», — оно ведь было переделано из сочинения для оркестра, и создается впечатление, что Наталья Трулль знает партитуру «Петрушки» и играет так, как надо. Это меня очень привлекло. В финале концерта Чайковского Трулль была очень хороша. И в концерте Прокофьева тоже — это ее конек. Но мне показалось, что конкурсный марафон все же привнес элемент усталости в ее игру, и это, с моей точки зрения, проявилось в несколько повышенных темпах. Можно было добиться более броской кульминации, если бы темпы были чуть сдержанней. Но должен сказать, у нее сильная воля. Это ведь трудный конкурс, а она еще, между прочем, педагог. Недавно я принимал экзамены в Ленинграде у ее учеников. А потом она уехала на конкурс. Что это значит? Это настоящий музыкант; это и педагог прекрасный, и человек добрый. Она заслуживает эту высокую премию.

Ирина Плотникова — очаровательная пианистка. Очень гармоничная, естественная. Играет без нажима. Все звучит прекрасно. У нее легкая техника, она справляется с трудностями легко, подчас удивительно. На первом туре она всех поразила и даже, судя по голосованию, произвела фурор. На втором-третьем турах она мне тоже понравилась. Но в игре была некоторая одноплановость. Она все играет лирично, а в сонате «По прочтении Данте» Листа и во Втором концерте Листа требуется драматизм и даже трагизм. Это у нее меньше получается. Но она великолепная пианистка. Кстати, мой друг Дэнни Поллак отозвался о ней очень высоко, пожалуй, лучше, чем обо всех остальных конкурсантах.

Александр Целяков — очень серьезный, зрелый музыкант, опытный, взрослый человек. Его игра законченна. Его концепции производят солидное впечатление. Однако в исполнении, с моей точки зрения, есть известная тусклость: звук словно проходит сквозь дымку, матовый звук. Это подчас привлекательно, но немножко начинает приедаться. Я всегда помню о том, что говорил Генрих Густавович Нейгауз: «Если пианист играет Прокофьева, Шопена, Бетховена, то мы должны слушать разных пианистов». Вот это величайший уровень, к которому надо стремиться. А исполнение Целякова было достаточно однотонным.

И последнее. Следующий конкурс совпадает с юбилеем — 150-летием со дня рождения Чайковского. Это для нас величайшая дата. Молодые люди, задумавшие приехать на следующий конкурс, бесспорно, уже сейчас должны начать готовиться. И начинать надо не с программы, которую предстоит сыграть, а с общих представлений о России в любых ипостасях. Нужно больше знакомиться не только с русским музыкальным искусством, но и с русской словесностью — Тютчевым, Фетом, Пушкиным, Лермонтовым, с русской живописью — словом, со всем тем, в чем много истинно русского, чем так проникнута вся музыка великого русского классика Петра Чайковского. Чтобы под пальцами пианистов из других стран Чайковский звучал ближе к славянскому духу. Ведь жюри невольно «просвечивает» конкурсанта как бы рентгеном, видит не только, какой он музыкант, но и какой он человек, какое у него сердце, как он дышит, как он мыслит, что он успел за свою жизнь узнать, прочувствовать, испытать…


Беседу с членом жюри VIII Международного конкурса имени П. И. Чайковского вела Ирина Макаревич, 1986.

Из книги Т. Н. Грум-Гржимайло «Конкурс Чайковского. История. Лица. События»; М. — «Издательство ГРАНТЪ», 1998. С. 369.