На главную страницу

Слово об учителе

О Якове Владимировиче Флиере



Время точно указывает на значительность прошедшего и важность его для будущего, оценивает заново и по-новому то, что казалось уже всесторонне оцененным. Это касается и событий, и людей.

Слава, большая, настоящая, пришла к Флиеру рано и сопутствовала ему всю творческую жизнь. В годы высшего творческого взлета Якова Владимировича я был слишком молод, чтобы понять, почему его исполнение, скажем, Сонаты си минор Листа или Третьего концерта Рахманинова уже тогда называли легендарным, хотя и отчетливо помню то ошеломляющее впечатление, которое производили на меня его гастроли в Тбилиси в предвоенные годы.

Концертная жизнь Тбилиси конца 30-х годов была насыщенной и яркой, артисты любили приезжать в этот прекрасный город и выступать перед благодарной и теплой публикой. Особенно любили тбилисцы пианистов, а Флиер, с его огромным темпераментом, яркой и броской манерой игры, как нельзя более импонировал любителям музыки.

Всеми властно овладевала огромная сила артиста, и, казалось, так, и только так могут звучать исполняемые произведения; ясно ощущалось, что Флиеру доставляет особую радость общение со слушателями, что это счастье человека, умеющего сделать счастливым другого. Это были незабываемые концерты, когда все — и вдохновенный облик артиста, и потрясающие стихийные кульминации — поражало, приводило в необычайное волнение. Его искусство затрагивало глубочайшие струны, питало жаждущие романтики сердца людей, и потому Якова Владимировича любили особой любовью, сразу и навсегда отдавали ему свои симпатии. В какой-то степени я могу сравнить Флиера 30-х годов с Ваном Клиберном 1958 года. У них много общего — и душевная щедрость, и стихийный размах, а главное — та непосредственность эмоционального воздействия, та сиюминутность и импровизационность творчества, которая так завораживает и волнует. И ощущаешь свою сопричастность поэтическому воссозданию даже хорошо известного сочинения.

Через почти два десятилетия я услышал Якова Владимировича вновь, когда Флиер после вынужденного перерыва вернулся к концертной деятельности. Это второе рождение было для меня, уже его ученика и даже помощника (к тому времени я стал ассистентом), огромным и радостным событием. Годы интенсивной педагогической деятельности, занятия с талантливой молодежью, как мне кажется, не могли не отразиться на художественных устремлениях Флиера. Большой пианист в нем не умирал никогда; даже с больной рукой, показывая в классе Листа, Рахманинова, он завораживал нас своей игрой. Я и сегодня поражаюсь тому, как мог Флиер самый обыкновенный урок превращать в высокохудожественную импровизацию, в концерт.

Поколение музыкантов, которое было свидетелем огромного успеха Флиера, мечтало услышать своего любимца, ждало хорошо знакомого и давно неиспытываемого потрясения. С другой стороны, выросло новое поколение музыкантов, новая публика, для которой Флиер был только легендой. Этих «новых» надо было убедить, завоевать, покорить. Это было необыкновенно трудно и сложно в кардинально изменившейся обстановке конца 50-х годов. Помню, потому что все происходило у меня буквально на глазах, трудные и радостные дни накануне «второго дебюта». Было волнение, была тревога и огромное чувство ответственности перед теми, кто так его любил и верил в него, и перед теми, с которыми встречался в первый раз. Надо было перешагнуть трудную грань, преодолеть сомнения, ощущение неполной свободы владения рукой даже после удачной операции, а главное надо было верить в себя, в свое призвание артиста, в свою силу убеждать. Я не могу не вспомнить, как много сделала для того, чтобы Флиер вернулся на сцену, его жена Любовь Николаевна. Ее безграничная преданность и такая же безграничная вера помогли Якову Владимировичу в его творческом возрождении. Первая «проба» состоялась в Харькове, городе, где Флиер выступил впервые перед широкой публикой в 1935 году после победы на Втором всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей. «Проба» прошла с исключительным успехом, по воле случая концерт состоялся в день рождения Якова Владимировича — 21 октября.

Через месяц был и московский дебют. 28 ноября 1959 года невозможно забыть. Это одно из самых трудных и ответственных испытаний в артистической жизни Флиера. Для московской же публики это было праздником, а для нас, его учеников, особенно радостным событием. Яков Владимирович всегда вспоминал о том, как ему помогла совладать с огромным нервным напряжением атмосфера сердечной теплоты и доброжелательности, царившая в Большом зале консерватории на протяжении всего вечера. Он это, конечно, очень хорошо ощущал. При появлении Флиера все встали...

Я слушал Якова Владимировича много раз. Как и у любого артиста, у него бывали изумительные взлеты и менее удачные концерты. Но величие его пианистической натуры, богатство и щедрость индивидуальности можно было ощутить всегда.

Репертуар его концертных выступлений претерпел значительные изменения, он последовательно обогащался за счет классических произведений. Все чаще в концертах звучат произведения Моцарта, Бетховена, Брамса. Много играет Флиер Дебюсси и Равеля. В своем артистическом кредо Флиер остается романтиком, но это иной, если можно так его назвать, зрелый, мудрый романтизм. Там, где раньше была стихийность и интуиция, отчетливо ощущается точный мастерский расчет и большой артистический контроль. Преувеличение уступает место сдержанности и страстно концентрированному самоуглублению. Флиер теперь меньше поражает и захватывает, он заставляет сопереживать, глубоко трогает, утешает, он как бы становится более добрым, понимающим, близким.

Я могу рассказать о разных своих впечатлениях, но ощущаю внутреннюю потребность, прежде всего, говорить о флиеровском Шопене, он для меня особенно дорог. В шопеновских клавирабендах, а Флиер в последние годы много и с любовью играл польского композитора, я услышал нового Шопена. Его соната си-бемоль минор, полонезы фа-диез минор и ми-бемоль минор, баркарола, скерцо си минор звучат у Флиера в стиле al fresco, играются большим звуком с выпуклой фразировкой, насыщенно и интенсивно. Даже в миниатюрах — вальсах, мазурках, ноктюрнах, фантазии-экспромте — Флиер масштабен, везде ощущается большая поэтическая идея. И контрастом, трогательно и хрупко, щемяще нежно и светло, звучат те замечательные страницы Шопена, которые рассказывают о личных, сугубо интимных, как бы сокрытых переживаниях. Такой характер «исповеди», мне кажется, приобретают в исполнении Флиера вальс ля минор, многие мазурки.

...В сентябре 1948 года я поступил в Московскую консерваторию в класс Я. В. Флиера. Занимался Флиер так же, как и играл: в классе он был всегда артистом. Он волновался и переживал, у него находились такие решения, которые могут прийти только в минуты вдохновения, как на эстраде. Уроки Якова Владимировича я бы назвал театром одного актера. Он был режиссером, исполнителем, художником, он готов был разыграть трагедию, драму, гротесковую сцену. Любил, когда в классе было много народу, заражал всех своей страстностью, темпераментом, горячей увлеченностью. В этом у него, наверное, было много общего с Г. Г. Нейгаузом.

Мне хотелось в этих воспоминаниях рассказать о трех сочинениях, которые я прошел в классе Флиера. Выбор мой связан с тем, что вторая соната Бетховена — это как бы начало моего студенческого пути, Третьим концертом Рахманинова я оканчивал консерваторию и, наконец, си-минорную Сонату Листа я изучил уже в годы аспирантуры.

Итак, вторая соната Бетховена. Работа над ней принесла мне первую радость; я был отмечен премией на консерваторском конкурсе за лучшее исполнение сонат Бетховена. И, конечно, в этом велика была заслуга Флиера. Бетховен, как считалось, не был «его» композитором. Много рассказывал мне Яков Владимирович, как над этой сонатой работал Игумнов. Сразу же, в первой теме, Флиер требовал очень точного штриха в гамме, причем показывал, как это сделать, предлагая играть, подгибая пальцы под себя, словно собирая руку в кулак, чтобы получилось не очень legato. Когда я добился желаемого, то есть штриха ben articolato, изящная и грациозная первая тема получилась необыкновенно упругой и задорной:

Тот же штрих применялся в многочисленных гаммообразных пассажах экспозиции и репризы первой части. В разработке Яков Владимирович особое внимание обращал на контрасты f и р, ни в коем случае не разрешал стушевывать резкие динамические сопоставления. Особенно тщательно работал Флиер над второй частью Largo appassionato. В этой поистине «квартетной» части сонаты Флиер требовал тщательного соблюдения вертикали, где на tenuto верхнего голоса накладывается движущийся бас в труднейшем штрихе staccato-vibrato. Особенно сложен этот момент в репризе. В финале сонаты Флиер просил брать сдержанный темп с тем, чтобы многочисленные фиоритуры были «выговорены» очень отчетливо. Одновременно Яков Владимирович не возражал против классического rubato, что, по его мнению, могло яснее подчеркнуть характер grazioso, подразумеваемый авторской ремаркой. Флиер считал возможным небольшой темповый сдвиг в среднем эпизоде.

Третий концерт Рахманинова я долго не решался попросить у Флиера. Это произведение в нашем классе играть было трудно, слишком уж высок был эталон исполнения его самим профессором. Только после успешного овладения несколькими этюдами-картинами Яков Владимирович согласился дать мне Третий концерт, и я расценил это как знак особого расположения. Тогда Третий концерт звучал в консерватории значительно реже, чем сейчас. Рахманинов был любимым автором Флиера, он прекрасно знал не только все его фортепианные сочинения, но и романсы, «Колокола», «Остров мертвых», оперы «Алеко» и «Франческа да Римини», Третью симфонию, Симфонические танцы. У Флиера был особый талант к музыке этого композитора, она была и пианистически очень ему близка и созвучна. Во-первых, рахманиновская фактура естественно и, казалось, сама собой, безо всяких усилий «ложилась» под пальцы; во-вторых, пианист обладал необходимым в исполнении Рахманинова чувством точно рассчитанных нарастаний и кульминаций. Казалось бы, исчерпаны все пределы forte на инструменте, но у Флиера находился запас энергии для самого последнего грандиозного подъема. Флиеру не было равных в показе Третьего концерта. Манера исполнения al fresco, близкая ему, не исключала тщательнейшей детализации (вальс второй части), тончайшей нюансировки (ми-бемоль мажорный эпизод третьей части). Первую тему концерта, такую исконно русскую, что она казалась фольклорной цитатой, Флиер показывал необыкновенно. Он предлагал играть ее не слишком медленно, чтобы не было статики, слушая внимательно аккомпанемент. Особое rubato, необходимое в исполнении этой темы, могло прозвучать только тогда, когда солист и оркестр как бы вместе дышат и вместе переводят дыхание. Такой «респираторный» контакт требовал особо точных градаций ритмической свободы!

Совершенно по-другому должна была звучать эта тема на pp. Здесь Флиер считал необходимым исполнять ее просто и безыскусно, придавая ей «ностальгический» характер. Флиер всегда предпочитал маленькую каденцию, которую, кстати, играл и сам автор, считая ее более интересной и динамически более выпуклой. Замечу, что у нас большая каденция стала широко исполняться после Первого конкурса Чайковского, когда ее сыграл Ван Клиберн. И еще немного о коде концерта. Вот где воистину бесконечно и безостановочно нагнеталась кульминация! Как точно умел рассчитывать Яков Владимирович! Нарастание шло стихийно, волнами, но апофеоз наступал в очень определенный момент, в той самой «точке», которая никак не должна была «сползти». Когда Яков Владимирович садился за второй рояль, словно звучал оркестр. Как он был хорош! Как он играл! Должен сказать, что аккомпанировал Флиер этот концерт изумительно, сам увлекался и увлекал партнера. Это было редкой художественной радостью.

Несколько слов о Сонате си минор Листа. Сложная форма Сонаты, этого «моноцикла», где есть разве что внутренние водоразделы, трудна для исполнения, прежде всего, по охвату целого. Предшествовавшая работа в классе над сонатой «По прочтении Данте» раскрыла мне круг философских и литературных увлечений Листа и подготовила к изучению си-минорной Сонаты. Главное, чего добивался Флиер, — это единства дыхания, целостности повествования. Ради этого можно было пожертвовать даже иногда очень соблазнительными красотами в отдельных эпизодах. У Флиера было обостренное чувство определенной временнóй протяженности Сонаты.

Можно по-разному интерпретировать тот или иной эпизод удивительной жизни, о которой поведал Лист, но в исполнении всей Сонаты должна ощущаться, прежде всего, интенсивность, динамика движения. Вот эта интенсивность, высокое напряжение исполнения, острое чувство времени способствовали прочтению Сонаты на одном дыхании. Как пример такого неспадающего напряжения, такой «удлиненной» кульминации, могу вспомнить эпизод Fis-dur dolce (после fff). Флиер требовал, чтобы этот эпизод игрался полным звуком, как бы продолжая мощный предшествующий подъем.

Я сам никогда не слышал целиком исполнения Яковом Владимировичем си-минорной Сонаты. Показывал же он отдельные фрагменты исключительно впечатляюще. Остается высказать сожаление, что нет ни единой флиеровской записи Сонаты ни в виде грампластинки, ни в фондах Всесоюзного радио. Представить себе, как подобное могло произойти, сейчас просто невозможно...

Уроки Флиера дороги мне еще и тем, что именно он научил меня уважительному отношению к ученику. Он всегда выслушивал внимательно, давал высказаться до конца и только потом говорил свое мнение. Никогда он не требовал беспрекословного подчинения, не навязывал творческих решений.

Уроки Якова Владимировича, выдающегося ученика и продолжателя традиций К. Н. Игумнова — интереснейшая и поучительнейшая область советской фортепианной педагогики.

Хочется вспомнить некоторые факты общения с Яковом Владимировичем. Незабываемо для меня время подготовки к конкурсам. Успех пришел ко мне в период аспирантуры, и это тоже было результатом правильной педагогической политики Флиера. Именно ему принадлежала инициатива моего участия в Международном конкурсе имени Листа в Будапеште в 1956 году. Этот конкурс был первым послевоенным конкурсом в Венгрии после 1933 года (тогда победительницей стала Анни Фишер). Программа оказалась сложной, и работать мне пришлось много. Большое желание играть встречало самую горячую поддержку моего руководителя. Мою радость по случаю победы (я получил I премию) по праву разделил со мной Яков Владимирович. Я чувствовал: он гордился тем, что его ученик по мере сил продолжил традиции учителя на пути постижения творчества Листа.

Еще более напряженной была подготовка к Первому конкурсу имени П. И. Чайковского. Сроки оказались сжатыми: от января до апреля. Однако для нас, кандидатов, были созданы все условия. Несколько недель мы занимались в Доме творчества композиторов в Рузе, потом в Малаховке. В доме отдыха «Малаховка» в помещении гаража (!) был специально построен репетиторий, привезены два рояля (один из них «Стейнвей»). Яков Владимирович тоже поселился в Малаховке, и конкурсная страда началась. Ежедневное общение с Флиером, обаятельным и умным собеседником, необычайно обогащало и тонизировало. Я чувствовал огромный прилив сил, бодрости и уверенность.

Особенно памятен мне день второго тура, когда я играл в переполненном зале Московской консерватории разнообразную программу. Флиер еще не был тогда членом жюри и слушал меня, сидя за сценой — в зал он идти не захотел. Помню, что после си-минорной Сонаты я вышел передохнуть и увидел идущего мне навстречу Флиера. Лицо его было бледным, а глаза смотрели куда-то сквозь меня. В руке у него, увы, была сигарета, а ведь перед конкурсом он бросил курить. Кроме — «иди, доигрывай программу» — я не услышал ничего. Но я почувствовал, что волнение Флиера было радостным.

Вскоре после конкурса имени П. И. Чайковского я стал ассистентом Якова Владимировича в Московской консерватории. Начался новый период в моей жизни, и отношения с Яковом Владимировичем приобрели новую окраску. В классе Флиера было много одаренных людей, занятия с которыми были для меня интересными, но и ответственными: разница в нашем возрасте небольшая, а знать я должен был гораздо больше студентов. У Флиера учился я и педагогическому такту. У нас с ним иногда возникали «разночтения», но никогда он не воспользовался тем, что был «persona grata». Для него был важен конечный результат. Именно потому, что я чувствовал творческую независимость и самостоятельность, ассистентский период вспоминается как яркий, плодотворный этап в моем педагогическом становлении. Работая на кафедре Якова Владимировича, я прошел все ступени роста от ассистента до профессора.

Я всегда ощущал внимание и теплоту учителя. Наши отношения со временем переросли в дружбу и душевную близость. Флиер был человеком талантливым во всем, он и жил увлеченно, азартно. Все события находили у него живой, яркий отклик. Особо хочется сказать о его увлечении оперой. Ведь Флиер прекрасно знал и мог сыграть, причем замечательно, любую оперу, особенно ту, которую горячо любил. В его прекрасной фонотеке опера представлена очень широко, и я часто слушал вместе с ним чудесные исполнения сочинений Бизе, Верди, Россини, Пуччини. Живя такой полнокровной, насыщенной жизнью, Флиер казался даже в зрелом возрасте молодым, пылким человеком. И молодежь тянулась к Флиеру, его любили и уважали. Открытые уроки, которые давал Яков Владимирович во многих консерваториях, проходили в переполненных аудиториях.

Каждый, кто хоть раз побывал у Флиера, никогда не забудет той особой атмосферы теплоты, сердечности и широкого хлебосольного гостеприимства, которой славился его дом. И обязательным было прослушивание множества чудесных записей. Он очень любил с друзьями слушать свои любимые пластинки. В кабинете, обставленном с большим вкусом, Флиер горячо обсуждал достоинства каждой записи, часто и по многу раз переслушивал отдельные фрагменты, садился за рояль, сам наигрывал понравившиеся отрывки. Его очень радовало, когда мнение тех музыкантов, к которым он относился с симпатией и уважением, совпадало с его собственным. Такое сопереживание, когда достаточно было одного лишь взгляда, чтобы увидеть, что впечатления идентичны, приносило радость. Это были незабываемые минуты...

В отношениях с людьми, со своими коллегами Флиер был доброжелателен и приветлив. Случалось, что он был вспыльчив, сердился и обижался, но это быстро проходило. Зла он не таил. Я думаю, что все, кто общался с ним, подтвердят это. С годами он стал гораздо строже и взыскательнее к себе, часто бывал недоволен своим исполнением. К записям на пластинку (а записываться он не очень любил, ему явно не хватало публики и атмосферы зала) он относился чрезвычайно тщательно и критично. Характерно, что в написанной мне записке из больницы он выражает пожелание переписать ля-минорную и до-диез минорную мазурки (соответственно ор. 17 № 4 и ор. 30 № 4).

Я часто слушаю записи и пластинки Якова Владимировича Флиера. Многого не может передать звучание диска. Но те, кто слышали его в зале, смогут домыслить, дочувствовать, допережить. Есть одна особая запись — все мазурки Шопена... Человеческие чувства во всем многообразии их бесчисленных нюансов отражены в мазурках. Флиер хотел их записать, спешил, будучи смертельно больным. Он знал, что они должны быть прекрасны. Вслушайтесь в звучание фа-минорной мазурки — с нами говорит мудрый человек, любивший людей и отдавший им всего себя щедро и не жалея.

Из книги «Яков Флиер. К столетю со дня рождения», изд. «Композитор», Москва, 2012