На главную страницу

О тайне самобытности...

— Интересно узнать Ваше мнение о проблемах подготовки наших молодых музыкантов-исполнителей.

— Наше молодое поколение находится в сложных условиях — не столько материальных, сколько идеологических. Сейчас мы живем в трудное время, когда приоткрываются страшные страницы нашего прошлого, и молодежь, много читая и осмысливая тяжелую для себя информацию, с трудом воспринимает какие-то наши эстетические постулаты. Это касается, прежде всего, искусства: когда нравственность падает так сильно, когда бездуховность достигает такого уровня, когда дегуманизация идет такими темпами, все это, конечно, не может не отражаться в душах молодых.

Многие из них — великолепные профессионалы, они замечательно играют на рояле, но сказать им особенно нечего, нет нравственного багажа, нравственного богатства. Не случайно мы говорим о дефиците личности у нас. Причем воспитать такую личность, как я абсолютно убежден, невозможно. Личностью надо родиться, а мы можем и должны помочь ее становлению и развитию. И количество часов занятий тут решающей роли не играет. Есть, наверное, педагоги, которые не пропустили ни одного занятия, но я не знаю, каковы успехи их учеников на международных конкурсах... Знаете, нередко талантливые люди очень скромны, застенчивы, это люди со спрятанной личностью, которые себя недооценивают. Это страшно. Надо раскрыть их и заставить поверить в себя. Тогда бывает мощный взрыв творческой активности, быстрый подъем.

У нас в консерватории давно установилась традиция, когда профессора являются концертирующими пианистами. Сыграть 10 концертов в год — это мало, 100 — пожалуй, слишком много (хотя Флиер играл столько в 60-е годы). Должно быть разумное количество. Теперь у нас принята хорошая установка, с которой я согласен, — концертная деятельность должна занимать не более 80 рабочих дней...

— Каковы, по Вашему мнению, пути, чтобы улучшить образование в консерватории?

— Поскольку наш вуз исполнительского профиля, надо дать возможность студенту больше играть, чаще бывать на сцене...

— Можно было бы, вероятно, повысить и требования к студентам, как в смысле количества выступлений, так и в объеме проходимого репертуара?

— Конечно, хотя, может быть, не всем это будет под силу. Но наиболее одаренные и увлеченные должны играть чаще, это бесспорно. Пианист вырабатывается только на сцене, и только сцена по-настоящему проверяет исполнителя — обладает ли он какими-то биотоками, каким-то магнетизмом, какими-то трансцендентными свойствами — ведь именно это является главным в артисте: подлинный талант «держит» тебя даже тогда, когда играет неудачно.

— Значит, Вы не смотрите с пессимизмом на перспективы наших студентов в предстоящих состязаниях?

— Московская консерватория, московская школа пианизма сохраняет пока свои передовые позиции. Но на Западе в последние годы стали значительно лучше играть, и конкуренция резко обострилась. Раньше мы значительно превосходили зарубежных соперников по уровню профессионализма. Ныне и у них профессионализм тоже высокий, и теперь спор перешел уже в плоскость соревнования личностей. Это совсем иное, гораздо более сложное, и здесь мы иногда проигрываем: некоторые молодые иностранные музыканты более самобытны и содержательны, чем наши, и, в частности, может быть, потому, что они больше занимаются своим воспитанием сами.

— Вы имеете в виду их большую самостоятельность и целенаправленность?

— Да. Они выбирают то, что хотят: идут к тому педагогу, который им нравится, слушают тот курс философии, который им интересен, изучают живопись тех художников, которые им по душе, читают ту литературу, которую считают для себя полезной, и, кстати, имеют колоссальные возможности (нам в целом недоступные) в получении самой разнообразной информации в том числе и из Советского Союза. А это как раз то, чего в широком плане наш студент не имеет возможности делать. Например, доступ к записям крупнейших мировых фирм у нас очень ограничен. Слушать потрясающие по качеству звучания компакт-диски, распространенные за рубежом, наш студент вообще не может. Он практически не имеет доступа к видеозаписям, которые имеют особое значение, поскольку здесь можно не только услышать, но и увидеть, как все делается. У них это доступно всем, у нас, к сожалению, только единицам. И стоит эта аппаратура не так уж дорого — 800–900 долларов. Ведь можно было бы провести целые циклы интереснейших просмотров и обсуждений, не говоря о том, чтобы записать игру студента в классе и потом вместе с ним разобрать его исполнение. На современном этапе без этого уже нельзя обходиться.

У нас сейчас большие связи, наши профессора часто ездят за рубеж проводить курсы интерпретации. Кстати, почему на такие же курсы мы до сих пор не приглашаем к себе крупных зарубежных музыкантов? Постоянно вариться в собственном соку вредно.

Многие выдающиеся зарубежные музыканты с удовольствием приехали бы в Москву, и это принесло бы пользу советским студентам. Вот, кстати, то, чем уже давно располагают и активно пользуются зарубежные учащиеся: они имеют возможность ездить на какие угодно курсы и общаться практически с любым крупным преподающим музыкантом. Русскую музыку они изучают у русских музыкантов, венскую классику — у австрийских и т. д. Потому и наполнение бывает другое. И поэтому нечего удивляться, что наши студенты порой могут уступать некоторым иностранным...

— Вот Вы интересно говорили о возможности свободного выбора педагога студентами за рубежом. Действительно, листая буклеты конкурса имени Чайковского, можно увидеть, что многие иностранные участники занимались у трех, четырех, пяти и более педагогов, хотя это напрямую не обусловливает высокий уровень их игры. Но не могли бы мы в этом плане гораздо шире и эффективнее использовать богатейшие внутренние возможности Московской консерватории? Ведь у нас постоянно проводятся, в частности, «курсы Власенко», «курсы Малинина», «курсы Мержанова», «курсы Николаевой», в чем-то неизбежно разные, и разве не имело бы смысла, чтобы наш студент мог пройти все эти школы? Когда-то не считалось предосудительным посидеть в классе «чужих» профессоров, а иногда даже «свой» профессор мог отправить «своего» студента к другому педагогу пройти какое-то сочинение. Не стоило ли шире использовать такие резервы (например, хотя бы во время продолжительного отсутствия педагога), не только внутрикафедральные, но и межкафедральные возможности? Как Вы ко всему этому относитесь?

— Отношусь положительно и, думаю, это никого не должно обижать. Так действительно было, но было в основном до войны. Когда я учился, мы уже из класса Флиера ни к кому не ходили. А учет разных точек зрения, конечно, необычайно важен для развития студента. Это заставляет ученика мыслить плюралистически.

— Уроки у разных педагогов можно сопоставить с изучением разных редакций, сравнительным анализом разных интерпретаций. Преимущество занятий с педагогом в том, что он может подробно аргументировать взгляды и анализировать уязвимые, с его точки зрения, моменты другой точки зрения. Студент же должен видеть разные, подчас альтернативные пути разрешения проблемы, искать наиболее близкое именно ему…

— ...и в итоге он может найти свой собственный оригинальный способ решения! Да, это хорошо. В слушании различных записей современный студент имеет неоспоримые преимущества перед студентами моего времени...

— Студенты часто жалуются на острую нехватку времени, доходящую до того, что им подчас некогда заниматься... специальностью, настолько много у них разных предметов, некоторые из которых, по их мнению, в таком виде, может быть, и...

— ...не нужны! Такие жалобы, кстати, абсолютно исключены у зарубежного студента. Он просто занимается своим делом. И, кроме того, может заниматься тем, что ему нужно: изучать гармонию, сольфеджио, композицию, орган, клавесин, философию, историю искусств и т. д. Причем, как правило, он прежде всего сам это изучает, ему совсем необязательно сидеть на лекциях по многу часов. У него значительно больше самостоятельности в действиях, больше свободы выбора. А это отражается, например, и в решении проблемы концепции произведения. Меньше боязни нарушить привычные шаблоны интерпретации.

— Но здесь, как Вы понимаете, есть и обратная сторона — «новое ради нового»...

— Да, конечно. Но опасность волюнтаризма не должна ограничивать творческий поиск. Бывает и иначе, когда неталантливый человек, находясь под влиянием гениального исполнителя, например Г. Гульда, копирует лишь чисто внешние стороны явления, и получается карикатура.

— Существует, как известно, и другая опасность, когда человек при полной свободе выбора предметов ничего, кроме клавиатуры рояля, не видит, ничего не читает, ничем не интересуется.

— Это, конечно, очень плохо.

— Наша система образования нацелена на то, чтобы не допустить такой односторонности, например, посредством курса лекций по истории музыки, анализу форм, полифонии и т. д. Другое дело, как это на практике получается...

— Тут все зависит от уровня чтения лекций, от таланта педагога. Иногда самый необходимый предмет может преподаваться так, что совсем неинтересно слушать, и тогда он превращается в досадную обязаловку. В принципе же развитие студента зависит от него самого. Его надо заинтересовать — это главная задача педагога, в том числе и педагога по специальности. Причем надо ставить перед студентом экстремальные задачи — мы ведь имеем дело с лучшим материалом во всем Союзе. Мы снимаем сливки, «высасываем» самых одаренных, и требования к ним должны предъявляться неординарные, исключительные.

Я всегда вспоминаю слова Антона Рубинштейна, когда Иосиф Гофман пришел к нему на урок через неделю и вновь принес фантазию Шопена. «Зачем? — воскликнул Рубинштейн, — Я уже все вам рассказал в прошлый раз, теперь я буду говорить совсем иное: тогда было солнечно, сегодня идет дождь...» Конечно, здесь случай с гениальным учеником. Но в принципе это направление в консерватории главное, по моему убеждению. Во всяком случае, не натаскивание и не репетиторство создают лауреатов. Нет! Естественно, прекрасная чисто пианистическая подготовка — это нечто само собой разумеющееся. Но когда человек играет, как бы прячась за мастерство, это хорошо лишь до известной степени. Сейчас основной вопрос в другом — в содержательности прочтения, глубине концепции, каком-то неожиданном видении, удивлении, непосредственности, искренности восприятия!


Беседу вел Александр Меркулов; «Советский музыкант», 12. 10.1988, №14