На главную страницу

Россия не оскудеет талантами

Председатель жюри профессор Л. Н. Власенко о X Международном конкурсе имени П. И. Чайковского накануне открытия конкурса


Время было необыкновенное. Люди словно обретали новое дыхание после мрачных пятидесятых. Москва жила и невероятно насыщенной музыкальной жизнью: концерты Г. Гульда и А. Бенедетти Микеланджели, гастроли Бостонского и Нью-Йоркского оркестров, приезд Марио Дель Монако, а чуть позже — гастроли миланского театра «La Скала». Все это было ново для нас, многое поражало и вносило свежее дыхание в артистическую среду. А тут еще и конкурс, международный! Имени нашего национального гения Чайковского.

Тогда играли только пианисты и скрипачи, причем, по нынешним меркам, было не так много народу — не более пятидесяти человек. А такого состава жюри я больше ни на одном конкурсе не встречал — Гилельс, Рихтер, Нейгауз, композиторы Владигеров и Кабалевский. Я назвал только те имена, которые вспомнились сразу.

Поразительно, но о конкурсе в те дни говорили не только музыканты. Помню, таксист, который вез меня в консерваторию, как только я назвал ему адрес, неожиданно спросил: «Ну как там тот длинный?» Так он назвал Вана Клиберна. Вы можете представить себе: конкурс еще не закончился, но все уже говорили о пианисте. А ведь таксист вряд ли был большим любителем классической музыки, а о Клиберне, тем не менее, знал. Вся Москва жила этим событием. Конкурс как будто должен был оправдать многие надежды и не только музыкальные.

Но, конечно, самые большие надежды он вызывал у молодых участников. Среди них оказалось немало интересных музыкантов. Вспоминаю Роже Бутри (ученика Маргариты Лонг), Лю Ши Куня, ставшего одним из лауреатов. К сожалению, не все одаренные исполнители перешли рубеж второго тура, к примеру, Жером Левенталь — сейчас ведущий педагог Джульярдской школы. Уже тогда чувствовалось, какой большой резонанс получил этот конкурс. Я бы сравнил его с новым кораблем, сходящим со стапелей в воду. Этот корабль продолжает плавание и сейчас, а «капитаном» его я назвал бы Клиберна. Он поднял конкурс на очень высокий уровень. Кроме того, именно Клиберн поразил жюри и слушателей совершенно новой для нас манерой исполнения. Между прочим, далеко не все члены жюри готовы были принять его стиль. А вот Генрих Нейгауз, которому очень понравился этот пианист, сумел найти удивительно точное определение манеры американского музыканта. Он счел, что Клиберн не смог бы получить такой отклик в русской душе, если бы его манера исполнения не отличалась от «идеальной» некоторой сентиментальностью, признаком, как тогда считалось, «нехорошего вкуса». Я и сам ощутил эту подмеченную Нейгаузом черту, слушая в исполнении Клиберна Третий концерт Рахманинова и шестую сонату Прокофьева. Клиберн не был таким ярко выраженным виртуозом, как Владимир Крайнев или Владимир Ашкенази, но весь его облик, открытость миру, а главное — неподдельная искренность выдавали в нем незаурядного музыканта...

Когда я смотрю на свой лауреатский диплом, а точнее на подписи прославленных музыкантов, то понимаю, что независимо от того, кто получил тогда премию и какую, все мы стали свидетелями уникального события не только в отечественной музыкальной культуре, но и во всей истории конкурсов. Мне даже кажется, что по значимости это время никогда уже не повторится, хотя, став лауреатом незабываемого Первого, я сам был членом жюри других конкурсов, в которых участвовали многие таланты.

Кстати, поначалу я был не членом жюри, а его секретарем. Это очень любопытно: я не имел права голоса, но знал больше всех, так как через меня проходили все текущие документы конкурса, вся хроника его жизни. Потом стал полноправным участником жюри, а в этом году его председателем. Это очень большая честь, тем более, что X конкурс — юбилейный.

Конкурс рос, менялся в структурном плане: сначала прибавились виолончелисты, затем певцы. Можно сказать, что музыкальное соревнование приобрело четыре измерения: четыре зала, четыре жюри, четыре оркестра, которые к финалу, словно полноводные ручьи, стекаются в единый простор Большого зала консерватории.

Происходили и иные перемены, которые продиктовала и сама жизнь, и эволюция искусства. Я имею в виду судьбу отечественной школы пианизма. Могу с уверенностью сказать, что сегодняшнее молодое поколение, сохраняя очень высокий уровень профессионализма, приобретает новые черты.

Музыканты сейчас много гастролируют в самых разных странах. Появились огромные возможности обмена информацией, стираются границы национальных школ, рождается некий симбиоз. Тут уместна некая аналогия с миром спорта. Вспомним, например, рационалистический подход японцев к изучению техники какого-нибудь выдающегося спортсмена. Его выступление снимается на видеокамеру, затем каждое движение «пропускается» через компьютер, анализируется и на конечном этапе вводится в банк данных.

Нечто подобное происходит сегодня и в исполнительском искусстве. Мы сохранили черты русской школы, выражающиеся в «пении» на фортепиано (это особенно важно при исполнении Чайковского) и в умении выстроить идеальную «многоступенчатую» кульминацию (вспомним точку золотого сечения у Рахманинова). А некоторую академическую скованность нам помогают преодолевать полная раскрепощенность и свобода выражения в духе rubato, которые привнесли уже западные исполнители.

Отечественная фортепианная школа, несмотря на отъезд из страны прекрасных музыкантов, являет собой мощный духовный поток, подпитываемый нашей музыкальной педагогикой...

Может быть, это странно звучит, но я считаю, что мы имеем «фору» перед музыкальными учебными заведениями других стран. У нас неплохо поставлено начальное музыкальное образование. Ведь за рубежом нет ни ЦМШ, ни Гнесинской десятилетки. На Западе принято частное образование, а это значит — надо хорошо платить. Да и сам уровень музыкального преподавания по большей части недостаточно высок. Талантливый ребенок, учась у среднего педагога, к 17 годам зачастую вынужден на себе ставить крест. Такие ученики приходят порой ко мне в класс, и необходимо невероятно много с ними работать, чтобы хоть что-то изменить. Невозможно сравнить (именно с профессиональной точки зрения) моих студентов в США и в России.

Многие американские коллеги восхищаются уровнем подготовки в Московской консерватории. Правда, они удивляются тому, что не удается спроецировать методику и особенности русской школы, забывая, что становление музыканта начинается много раньше. В консерватории же проблемы «технологии» могут и не возникать — это этап вдохновенного овладения артистизмом. Но хорошее образование и талант музыканта — еще не гарантия его счастливой судьбы. Музыкант должен иметь слушателя, выходя на сцену так часто, как позволяет ему его творческое самочувствие. Но, увы, концертная деятельность в России становится все более и более проблематичной. Все труднее гастролировать, культура локализуется в крупных центрах, да и то филармонии зачастую мечтают лишь о выживании. Мои поездки по США и Европе, конечно, приносят творческое удовлетворение, но так бы хотелось играть перед любителями фортепианной музыки в разных уголках России, а не только в Москве и Санкт-Петербурге. А каково молодым музыкантам? Вот почему я так много жду от конкурса и нахожусь в приятном волнении от предвкушения неповторимой атмосферы встреч с прекрасной музыкой, молодостью и удивительным душевным теплом.

И еще я надеюсь, что пока у нас такой высокий уровень начальной подготовки музыкантов, пока существует конкурс Чайковского, пока залы полны поклонниками музыки, Россия не оскудеет талантами.

1994