На главную страницу

Музыка в нотах не существует

Лев Николаевич, есть известное выражение «Стиль — это человек». На мой взгляд, Ваш стиль можно охарактеризовать как очень темпераментный и волевой.

— Волевые моменты, конечно, очень сильно у меня проявляются. Всегда происходит некая концентрация энергии. Но я могу быть очень мягким, так мне кажется. Меня очень трогают моменты душевного высказывания, теплота какой-то фразы. Как слова, которые вдруг согревают в тяжелый момент.

— Не так давно эталоном исполнительского мастерства считалась академическая отшлифованность интерпретации, доведенная до идеального совершенства. Сейчас времена меняются, и критерии оценки становятся несколько иными. Но проблема научно-технической революции и музыкального творчества все-таки остается актуальной.

— Без сомнения, научно-техническая революция находит свое отражение не только в современных композициях или исполнительском искусстве, где эмоциональная вовлеченность подчас подменяется техническим совершенством, но и в более материальном, если так можно выразиться, плане. Романтический XIX век отличается от XX не только изменениями в нашем сознании. Другим стал инструментарий, которым мы владеем, который используем на сцене. Особенно пианисты. Скрипачи, в конце концов, играют на инструментах, созданных несколько веков назад. А, допустим, «Steinway» — это роскошная современная машина, требующая от пианиста большей физической силы, чем та, которую затрачивали наши предшественники в прошлом веке. Нагрузка на клавишу, по-моему, здесь достигает шестидесяти двух граммов, дважды превышая ту, которую использовал Лист. Возникают новые принципы игры, новое звучание.

Не говоря уже о том, что сама жизнь становится все динамичнее и быстрее. Раньше путешествовали месяцами и знали каждый клочок земли. Теперь мы пролетаем над этими клочками в считанные секунды. И не задерживаемся. Мы не идем по жизни, а летим.

— Но это же очень грустно!..

— Это очень грустно, но каждый волен устанавливать время для себя. Есть так называемое «дирижерское время». Я имею в виду не процесс работы, а процесс самой жизни, где человек — особенно артист — выбирает, когда ему замедлить, продлить мгновенье, а когда, напротив, укоротить. Поэтому каждый из нас имеет свое время и живет в нем. У каждого есть (должен быть) свой мир. Он значителен и сложен, и в этом мире события происходят именно в том времени, в котором ты хочешь.

— Лев Николаевич, если мы заговорили о времени, хочется спросить, как Вы воспринимаете музыку. Некоторые музыканты видят ее развивающейся во времени и пространстве, другие склонны сравнивать с живописью...

— Кое-что можно сравнить с живописью. Когда смотришь на картины Моне (скажем, Руанский собор утром, вечером и днем), то можно провести аналогию с отдельными произведениями Дебюсси. В них огромное значение имеет именно краска, чисто звуковое «освещение», педализация.

Однако музыку как вид искусства мне бы не хотелось сравнивать с живописью, поскольку картина есть нечто раз и навсегда данное. Музыка же в нотах не существует. Она существует только потому, что озвучивается исполнителем. И каждый исполнитель озвучивает ее сугубо индивидуально. В этом отношении музыка есть уникальное явление. Ее невозможно соотнести даже с чтением стихов. Существуя как озвученный нотный текст, она дает возможность очень разных подходов к ее интерпретации. И всегда есть соблазн себя проявить больше, чем композитора. Все время происходит конфликт между верностью нотному тексту и воображением. Это очень сложная сфера. Но я убежден, что чем более эрудирован исполнитель, чем он больше пережил, прочувствовал и просто узнал по жизни, тем его отношение к автору, с одной стороны, более бережное, а с другой, его вмешательство в авторский текст носит очень логичный и убедительный характер. Это то, чего нельзя сказать о живописи. Художник нарисовал картину, и вы, что бы ни чувствовали, ничего изменить там не можете.

— Беседа с Вами невольно вызывает ощущение, что Вы, наверное, замечательный педагог: очень спокойный, доброжелательный, внимательный. Очевидно, далеко не случайно, что среди Ваших учеников такие прекрасные пианисты, как Н. Сук, Б. Петров, К. Оганян, что у Вас проходил аспирантуру Михаил Плетнев... Скажите, каким Вам видится идеал взаимоотношений учителя и ученика?

— Это зависит от того, какой учитель и какой ученик. Те люди, которых вы назвали, даже будучи студентами, уже не были учениками. Они были младшими коллегами, артистами, и процесс общения проходил на равных. Я всегда считал, что педагогика есть двустороннее движение — ты отдаешь, но ты и получаешь. И когда имеешь дело с высокоталантливыми людьми, процесс этот приобретает трепетно-интересное направление. В каждое мгновение открывается что-то новое. То, что казалось выверенным, точным и осознанным, вдруг в новом прочтении представляется тебе не менее убедительным. Меня это чрезвычайно волнует, и я никак не могу к этому привыкнуть.

— Лев Николаевич, Вы действительно много общаетесь с молодыми музыкантами. В том числе и на многочисленных конкурсах как член жюри. Но сегодня часто говорят о том, что конкурсы изжили себя, поскольку, с одной стороны, продолжают утверждать мертворожденные академические ценности, а с другой — приобретают все более мафиозный характер. Образовались «конкурсные кланы» членов жюри, сплошь и рядом главенствует ситуация «круговой поруки». Что Вы думаете обо всем этом?

— Конкурсов сейчас действительно очень много. В одной только Италии их насчитывается чуть ли не восемьдесят. Это, конечно, не дело. Но все-таки я за конкурсы. И знаете почему? Потому что при существующей — у нас, во всяком случае, — системе трудно выбрать из огромного числа одаренных исполнителей (а в нашей стране исполнительская школа, невзирая ни на что, продолжает быть очень сильной) лучших. Надо их как-то проверять. А конкурс — это проверка. Хотя, может быть, и ущербная, поскольку часто здесь побеждает не более творческая личность, а личность, обладающая какими-то бойцовскими качествами. Однако большие, серьезные конкурсы доказали: те люди, которые побеждали на них, впоследствии занимают очень важное место на сцене. И потому такой конкурс, как Международный конкурс имени П. И. Чайковского в Москве, имеет право жить и будет жить.

Что касается мафии... Конечно, она существует в музыкальном мире, как и везде. Но это уже дело чести и совести каждого.

— В какой мере Вас интересует то, что происходит в других областях музыки?

— Я всегда любил джаз, мне казались очень интересными его ритм, гармония. С симпатией отношусь к авторской песне и французским шансонье. А поскольку родился в Грузии, с особым удовольствием слушаю грузинское хоровое пение. Это очень сложная полифония, часто основанная на диссонансных интервалах. Причем поется это людьми, которые не имеют никакого музыкального образования. Все происходит природно, естественно, без всякого обучения.

Музыка никогда не действовала на меня своими децибелами, поэтому хард-рок и хэви-металл кажутся мне слишком громкими. К тому же это — музыкальный примитив (с точки зрения композиции и так далее), построенный на постоянно действующем ритме, который вызывает, как у дервишей, чисто экстатическое состояние и особенно влияет на людей, находящихся в возбужденном состоянии (по разным причинам). Я считаю, что, когда тысячи людей приходят в экстаз и теряют голову, это не искусство. Искусство всегда должно быть благородно.


Беседу вела Вера Звездова; «Нижегородские новости», 7.01.1992