На главную страницу

Надежды и разочарования

О IX Международном конкурсе имени П. И. Чайковского

Так случилось, что мне довелось выступать на конкурсе имени Чайковского в разных ипостасях: сначала я был участником и лауреатом, потом секретарем жюри и, наконец, членом этого солидного ареопага. Словом, у меня есть материал для сопоставлений.

Начнем с того, что нынешний конкурс был окрашен в особые тона уже потому, что проводился в год 150-летия со дня рождения Петра Ильича Чайковского. Но и независимо от этого он в очередной раз стал стратегическим смотром перспектив международного пианизма. С этой точки зрения я могу утверждать, что в целом профессионально-технический уровень молодых исполнителей возрастает. Московское соревнование ставит перед участниками сложнейшие задачи, и на сей раз в Москву приехали вполне подготовленные люди, по-настоящему настроенные бороться, а не просто любоваться красотами нашей столицы.

Вместе с тем сразу скажу, что в самой организации конкурса у нас есть дефект: на мой взгляд, необходимо проводить предварительную селекцию. Не надо на старте выслушивать 120–130 участников, достаточно было бы примерно половины. А при таком обилии претендентов нам очень трудно провести безошибочный отбор на второй тур. Мы вынуждены сокращать позволенную пятидесятипроцентную квоту, иначе возникнут новые проблемы перед заключительным этапом. В этом плане структура конкурса нуждается в пересмотре. Как раз общий высокий профессиональный уровень, о котором я говорил, создает дополнительные затруднения. Что же касается внутреннего, нравственного посыла, которого ждут от артиста и музыканты, и публика, то он несколько погас. Мне кажется, это связано с общим тонусом современной жизни. Столь распространенные ныне прагматизм, практицизм отражаются на сознании молодого человека, на цельности его художественного облика. Мне кажется, что каждый исполнитель, тем более молодой, выходя на сцену, должен быть в какой-то степени идеалистом, его должны волновать образы и идеалы, далекие от повседневного быта. А это случается не так уж часто. Мало того, получается, что наша суматошная и суетливая жизнь накладывает даже непосредственный отпечаток на манеру исполнения. Люди начинают играть быстрее. Возникают скоростные рекорды, которые иногда вызывают весьма положительные эмоции у публики и совершенно отрицательные у жюри. Мы в таких случаях не совпадаем, слушатели бывают недовольны нашим решением. Хотя, подчеркну, московская публика — это публика очень высокого класса.

Что касается советских пианистов, то они еще раз продемонстрировали свою великолепную школу, подтвердили ее достоинства и результатами, и качеством исполнения на всем протяжении этого труднейшего марафона. Лучшие наши конкурсанты выступали в целом ровно, потому что они подготовлены к такому испытанию. А вот иностранцы, даже весьма талантливые, к финалу порой как-то угасали.

Школа, безошибочная игра — все это, конечно, прекрасно. И все же мне обидно, что наши пианисты за редким исключением не несут в себе того нравственного заряда, который всегда был связан именно с русским искусством. Ведь русская школа — это не только школа высочайшего профессионализма, но и школа высочайшей душевности. И вот этой душевности мне как раз ужасно не хватало у наших пианистов. Поэтому у меня остается какое-то чувство неудовлетворенности от конкурса.

Между тем, многогранность конкурсной программы дает все возможности для раскрытия внутреннего мира любого талантливого артиста. Как раз в такой многогранности я вижу достоинство московского соревнования, его подлинную «международность». Высказывались предложения полностью «русифицировать» программу. При всей умозрительной резонности такого подхода в нем есть существенные изъяны. Он сузил бы творческий диапазон нашего праздника и поставил бы наших зарубежных гостей в явно невыгодные условия, а мы, разумеется, заинтересованы, чтобы конкурс привлекал как можно больше музыкальных талантов. Думаю, сейчас у нас в целом нормальная программа, в которой представлены разные художественные стили: Моцарт, Бетховен, Скарлатти, Шопен, Лист, Дебюсси, Прокофьев... Все кариатиды современного концертного репертуара. А ведь основной смысл конкурса — это выдвижение новых имен на мировую эстраду. И пока что эта задача выполняется. Так что в кардинальных переменах, по-моему, нужды нет. А вот другой пианистический конкурс, имени Рахманинова, мог бы получить международный статус и быть ориентированным не только на рахманиновскую, а вообще на русскую музыку.

В нашем соревновании определенный удельный вес принадлежит сочинениям Чайковского, что вполне естественно. Но вот здесь как раз возможны некоторые усовершенствования. По регламенту на втором туре участники играют по собственному выбору пьесу из «Времен года». Играют, как правило, «Осеннюю песню» (по какому-то немецкому изданию с фальшивыми нотами), ну еще два-три номера. А вот член жюри Даниэль Поллак высказал такую идею: пусть каждый участник подготовит весь цикл, а уж жюри назначит ему ту или иную пьесу для исполнения. Так мы избавимся от однообразия. Конечно, это создаст и дополнительные трудности, но ведь предполагается, что в Москву едут те, кто любит музыку русского гения. И, тем не менее, именно его сочинения труднее всего даются конкурсантам, особенно, конечно, зарубежным. Многие из них никак не могут расстаться с сентиментальными представлениями о композиторе. У одних это идет от ложных предубеждений, другие искренне хотят вложить в свое исполнение побольше чувства. А музыка Чайковского сама по себе настолько сокровенна, чиста, что ее ни в коем случае не надо «играть», я имею в виду играть актерски. Ее надо играть просто, и тогда действительно получится жемчужная неповторимость.

Все эти трудности усугубляются на заключительном этапе. Нынешнее соревнование можно назвать конкурсом неудавшегося финала. Это связано с разными причинами. Во-первых, многие исполнители не имеют концертного опыта, а ведь приходится играть сложнейший в ансамблевом отношении концерт Чайковского с одной репетиции. Часто пианисты играли сами по себе, не особенно прислушиваясь к оркестру. А во-вторых, прямо скажем, партнер финалистов на сей раз был очень далек от требуемых кондиций. Выбор оказался неудачным. В связи с этим у меня есть одно предложение. У нас в Московской консерватории — прекрасный студенческий оркестр. Недавно этот коллектив с огромным успехом гастролировал в Соединенных Штатах. В Москве я слушал, как молодые музыканты (совместно с американцами) великолепно исполняли оперу «Франческа да Римини» Рахманинова. Высочайший уровень... Так вот, было бы разумным привлечь этот оркестр к нашему конкурсу. Можно не сомневаться, что студенты смогли бы с энтузиазмом и вполне ответственно подготовиться к финальным выступлениям. Им под силу любой аккомпанемент. Молодые солисты в таком случае играли бы с молодыми оркестрантами — это лишний раз подчеркнуло бы молодежный характер московского соревнования. Я уж не говорю о том, что это гораздо экономичнее: не нужно никого никуда перевозить, отпадают гостиничные заботы и так далее.

Вернусь, однако, к другим репертуарным пластам конкурса. В целом участники продемонстрировали неплохую подготовку. Разумеется, звучала и современная музыка, если под этим определением иметь в виду сочинения Стравинского, Прокофьева, Шостаковича. В трактовке лучших исполнителей интересной показалась вторая соната-фреска Игоря Худолея, представленная на втором туре в качестве обязательного произведения. Много современных опусов было в заявочных листах в том пункте, где речь шла о пьесах композиторов тех стран, от которых выступали молодые пианисты. Но дело ограничивалось заявками — мы были в таком цейтноте, что оказались вынужденными просто отказаться от этого пункта. И очень жаль, потому что такое знакомство было бы полезным и для слушателей, и даже для членов жюри. Тем более что географический диапазон соревнования получился весьма широким. У нас, кажется, раньше не выступали пианисты, например, из Израиля, а представительница Тайваня Эдит Чен стала даже обладательницей диплома. Это в некотором роде сенсация.

В жюри — серьезные музыканты различных регионов, в том числе руководители ряда важнейших музыкальных соревнований, что способствует укреплению межконкурсных связей. Вообще же, на основании мирового опыта, наша работа сводится в основном к математике. Практически обсуждение хода конкурсной борьбы не предполагается, кроме финала, когда ставится вопрос о претенденте на первую премию. Впрочем, и тут решающую роль играют цифры. Если общий балл лидера достаточно высок, то и сомнения отпадают. Тут нам следует внести некоторые уточнения. Скажем, на шопеновском конкурсе в Варшаве автоматически получает первую премию тот исполнитель, который на четырех турах набрал не менее 88 очков, то есть в среднем по 22 балла на каждом этапе. Хотя у нас такого железного правила нет, распределение наград обошлось без особых дискуссий. Но все мы, члены жюри, — живые люди, душой болеющие за судьбы конкурса, и поэтому заинтересованно обсуждали самые разные пианистические проблемы. Так вот, к сожалению, тонус обмена мнениями от старта к финишу несколько понизился. Первый тур способствовал восторженным настроениям, а под конец мы даже засомневались в первой премии.

И все же ее заслуженно получил Борис Березовский. Этого студента Московской консерватории я знаю очень хорошо. Он ученик нашей великолепной Элисо Вирсаладзе. Я рад его успеху и потому, что руковожу кафедрой, на которой работает Элисо. Два года назад Березовский получил четвертую премию на конкурсе в Лидсе, где я тоже был членом жюри. Там он выбрал для финала Четвертый концерт Бетховена, произведение явно не конкурсное, что и помешало ему занять более высокое место. За прошедшее время он обрел еще большую уверенность и по своей профессиональной оснащенности выделялся среди всех своих соперников. Это виртуоз безупречного класса, причем не только в отношении скорости и точности. Каждая нота звучит у него рельефно и осмысленно. Некоторые его интерпретации произвели огромное впечатление. Скажем, не припомню столь великолепного исполнения труднейшего этюда Листа «Блуждающие огни». И не только по техническому совершенству, но и по образному наполнению. Он нашел тут какие-то новые, я бы сказал, мефистофельские краски. Мне очень понравилась у него и соната Чайковского, наконец, он вполне достойно справился и с «клиберновской» программой третьего тура — Первый Чайковского и Третий Рахманинова. (И это несмотря на потери в «борьбе» с оркестром). Так что в целом он честно заработал гармоничный имидж победителя. Березовский очень молод, ему всего 21 год, но уже сейчас в нем ощущается внутренняя сдержанность, серьезность в отношении к музыке и к себе. Может быть, ему как раз стоит пожелать большей артистической раскрепощенности, но я верю, что это придет с годами и опытом. А пока хочу поздравить победителя и Элисо Вирсаладзе, которую очень люблю.

Обладатель второй премии Владимир Мищук — представитель ленинградской школы, ученик Татьяны Петровны Кравченко. Я о нем был наслышан заочно и, признаюсь, не разочаровался. На первом туре он блестяще играл и некоторое время, может быть, даже лидировал. Мне симпатичны многие черты его дарования, и прежде всего благородная манера обращения с инструментом. Он, как принято выражаться, никогда не стучит, и это подкупило многих членов жюри. Многие его интерпретации были проникнуты покоряющим лиризмом, что проявилось в разных пьесах именно стартового этапа. Впрочем, удачи были и на втором туре, в сонате Чайковского. А вот в листовском «Мефисто-вальсе» не хватало демонизма, как и в Первом концерте этого композитора на финале. Мне кажется, что Лист — не его автор. В то же время исполнение Мищуком концерта Чайковского представляется одним из лучших на конкурсе, и общий успех пианиста выглядит вполне закономерным.

Каждый из трех обладателей третьих премий привлекателен по-своему. Антон Мордасов, самый молодой участник финала, — настоящая звезда на нашем пианистическом небосклоне. Еще на рахманиновском конкурсе, играя «Рапсодию на тему Паганини», он подкупил меня ярким артистизмом, раскованной свободой, виртуозным размахом. Все эти качества он проявил и на нынешнем соревновании. В то же время у него проступали и элементы некоего «шоу-мэна» — внешняя эффектность, некоторая игра на публику и, может быть, связанная с этим энергетическая настырность. Быть может, все это издержки молодости, потому что у него были и запоминающиеся удачи. Среди них великолепное исполнение сонаты Рахманинова на втором туре (специальный приз), да и на финале Мордасов сумел захватить внимание аудитории.

Кевин Кеннер из США — пианист лирического склада, лауреат конкурса имени Шопена в Варшаве. И в Москве его главные достижения связаны с шопеновскими интерпретациями (Первый концерт, Andante Spianato). Столь же благородно прозвучала у него и соната Рахманинова на втором туре.

Иохан Шмидт (Бельгия) имеет в послужном списке несколько первых премий. Он подтвердил свою репутацию, прежде всего, замечательным пианизмом, масштабностью игровой манеры. Он умеет владеть залом — немаловажное качество для концертирующего пианиста. Но мне показалось, что он больше любит себя в искусстве, чем искусство в себе, если воспользоваться хорошо известной формулой. В его облике ощущается нарциссомания, что ли...

Очень симпатичен мне американский пианист Стивен Прутсман. Недаром он стал обладателем и специальной премии за исполнение русской музыки. К ярким страницам конкурса отношу я его интерпретацию этюда-картины до минор, соч. 39 Рахманинова. Когда сам играешь какую-нибудь пьесу, она редко нравится в другом истолковании, но мне его трактовка пришлась по душе. Добавлю сюда третью сонату Скрябина и Третий концерт Прокофьева, который выдержан у него в умеренном темпе (что напомнило мне интерпретацию Михаила Плетнева). Быть может, Прутсман не обладает феноменальным аппаратом, но ему есть что сказать слушателям. А это главное.

Четвертую премию получил пианист из ФРГ Рольф Плагге. Это опытный конкурсный боец, уже добившийся высоких наград на самых престижных соревнованиях. И все-таки он решил ехать в Москву. Это лишний раз говорит о непререкаемом авторитете конкурса имени Чайковского. Плагге — музыкант интеллектуального склада, владеющий собой, никогда не теряющий чувства меры. В иных случаях рациональный подход служил ему хорошую службу, иногда мешал. Скажем, в русской музыке ему недоставало эмоционального нака­ла.

Из дипломантов упомяну нашего Сергея Тарасова. Он интересный и талантливый музыкант, но со склонностью к некоторым художественным и звуковым преувеличениям. У него немножко форсированный рояль, и ему следует обратить побольше внимания на все оттенки piano. Но потенциал у него большой. И мне только хочется ему пожелать, чтобы вера в себя не переросла у него в самоуверенность.

В целом же «наградная панорама» выглядит, по-моему, вполне справедливой и отражает реальную расстановку сил, сложившуюся в нынешнем году.

В заключение поделюсь одной новостью. Мы организовали Ассоциацию лауреатов Международного конкурса имени Петра Ильича Чайковского. Меня избрали ее президентом, а вице-президентом — американского виолончелиста Лесли Парнаса, завоевавшего лауреатское звание в 1962 году. Как вы понимаете, членов у нас немало, и среди них много музыкантов самого высокого ранга. Мы намерены способствовать концертному продвижению новых лауреатов, выпускать компакт-диски, организовывать детские соревнования на лучшее исполнение музыки Чайковского, а в перспективе создать общество друзей великого русского композитора. Уже 24 декабря надеемся провести телевизионный музыкальный марафон лауреатов разных поколений. Во всем этом нам собираются помочь весьма солидные спонсоры — японская авиакомпания и знаменитая фирма «Сони». Наконец, мы всеми возможными средствами будем способствовать дальнейшему процветанию конкурса имени Чайковского. Так что у нас предполагается большой диапазон деятельности, и я счастлив стоять у истоков такого обнадеживающего начинания.

«Музыкальная жизнь», 1990, №18