На главную страницу

Человек большой и прекрасной души

Об Анастасии Давидовне Вирсаладзе

Я с большой радостью откликнулся на предложение поделиться воспоминаниями о моем незабвенном педагоге. Одиннадцать лет проучился я у нее и могу смело сказать, что годы эти решающим образом повлияли не только на выбор мною профессии пианиста, но и на мое формирование как музыканта. Для меня лично Анастасия Давидовна Вирсаладзе означала нечто гораздо большее, нежели преподаватель. Как и все подлинно большие педагоги, — а она, несомненно, была им, — Анастасия Давидовна не просто прививала профессиональные навыки своим ученикам, но, что несравненно важнее, открывала им неведомый и чудесный мир искусства. Соединение исключительных душевных человеческих качеств с высокими этическими требованиями и поистине непогрешимым вкусом делало Анастасию Давидовну Музыкантом-воспитателем с большой буквы. Именно таким навсегда остался в моей памяти ее светлый и чистый образ.

Мне было около девяти лет, когда я впервые переступил порог вирсаладзевского дома. Мой «творческий стаж» к этому времени исчислялся одним годом, и сокровенным желанием моей матери было, чтобы я поступил в класс профессора Вирсаладзе. Заручившись соответствующими рекомендациями, мы отправились к ней.

Должен сказать, что, несмотря на свой беззаботный возраст, я изрядно волновался. В немалой степени этому способствовала сама обстановка комнаты, куда мы только что вошли. Никогда до этого я не видел такого количества книг. Со стен проницательным и умным взглядом смотрели фотографии незнакомых мне людей, а в глубине комнаты блестел громадный концертный рояль. Забегая вперед, скажу, что высокоинтеллигентный дух и академическая, в лучшем смысле этого слова, атмосфера, царившая в доме Вирсаладзе, всегда самым благотворным образом влияли на меня.

Играл я, как сейчас помню, инвенции Баха и вариации Моцарта. Ласковый взгляд и мягкий голос Анастасии Давидовны быстро успокоили меня. Вскоре мне предстояло узнать, что она умеет бывать строгой и требовательной, да еще какой!..

Несколько месяцев спустя после моего поступления в музыкальную школу-десятилетку в класс Анастасии Давидовны Вирсаладзе, — видимо, это было зимой 1938 г. — мне довелось впервые услышать на концертной эстраде моего педагога. В зале имени Руставели она играла с оркестром фа-минорный концерт Шопена. Помню, как поразили меня ее строго-сосредоточенный вид и бледный цвет лица. Она сильно волновалась! Но играла она исключительно собранно, аккуратно и очень поэтично, одухотворенно. До сих пор в ушах у меня звучит главная тема в ее исполнении.

Помню первые из пройденных под руководством Анастасии Давидовны пьес: Es-dur’ная багатель и девятая соната Бетховена, а чуть позже — первая часть C-dur’ного концерта. Мое первое выступление с симфоническим оркестром — мне было тогда 11 лет — состоялось как раз с этим концертом. Вообще, произведения Бетховена в педагогической работе Вирсаладзе занимали одно из главенствующих мест. Впоследствии я прошел еще у нее четвертую, пятую, восьмую, двадцатую и двадцать первую сонаты, Третий и Пятый концерты. И сейчас Бетховен мой любимый композитор.

Очень скоро я сильно привязался к Анастасии Давидовне и прямо-таки благоговел перед ней. Она стала моим наставником в жизни, открывавшим мне глаза на многие художественные явления, особенно музыку и литературу. От нее впервые узнал я, например, имена д’Аннунцио, Жюля Ренара, Пруста и многих других. Очень поощряла она мое увлечение языками. Сама Анастасия Давидовна в совершенстве владела французским языком, говорила по-немецки. Все чаще я стал бывать у нее и в неурочные часы. Она всегда принимала деятельное участие во всех моих учебных делах, интересовалась жизнью нашей семьи. С огромным интересом слушал я ее рассказы о годах учебы в Петербургской консерватории, о великих музыкантах прошлого и, конечно, о ее педагоге — боготворимой ею Анне Есиповой. Часто в беседах принимал участие сын Анастасии Давидовны Константин (Котэ) Спиридонович Вирсаладзе — ныне профессор медицины, о котором у меня сохранились наилучшие воспоминания. Поражали его осведомленность в вопросах музыкального исполнительства, тонкий вкус. Нередко после моих выступлений он давал мне дельные указания, отличавшиеся удивительной меткостью и точностью...

В годы войны Тбилиси жил интенсивной музыкальной жизнью. Сюда съехались эвакуировавшиеся из Москвы и Ленинграда многие выдающиеся музыканты. В обширной квартире Вирсаладзе поселился Константин Николаевич Игумнов. Думаю, нет необходимости объяснять, какой это был замечательный музыкант. В жизни же был он тихим, застенчивым человеком. Иногда во время урока он заходил в комнату, где мы занимались (в годы войны уроки чаще проходили на дому у Анастасии Давидовны), некоторое время слушал, а затем молча удалялся. Анастасия Давидовна была исключительно высокого мнения об Игумнове и как человеке, и как музыканте. Надо полагать, что симпатия здесь была взаимной. В их натуре было много общего и, прежде всего, — какая-то высшая интеллигентность, скромность, деликатность. Я неоднократно слышал игру Константина Николаевича на концертах в Тбилиси. Публика его очень любила. Помню одно из его последних выступлений (кажется, в конце 1942 года) на симфоническом концерте в оперном театре. Играл он Второй концерт Рахманинова, по праву считавшийся в прошлом одним из его «коньков». Я сидел в зале рядом с Анастасией Давидовной, которая, казалось, вся ушла в музыку и слушала в своей обычной позе — чуть наклонив голову набок. Чувствовалось, что Игумнову в тот вечер играть было трудно. Сказывались возраст и болезненное состояние. Лишь в лирических эпизодах проявлялся прежний Игумнов. На бис пианист сыграл баркаролу Рахманинова и сыграл бесподобно. Публика устроила ему овацию. Анастасия Давидовна с просиявшим лицом повернулась ко мне и сказала: «Вот это для меня идеал фортепианного звучания».

Однажды в 15-й класс консерватории к нам зашел известный дирижер А. В. Гаук, тоже живший в ту пору в Тбилиси. Он должен был дирижировать симфоническим концертом, где предполагалось мое участие, и пришел послушать, как я играю концерт Грига. За второй рояль села Анастасия Давидовна. Видимо, приход Гаука явился для нее сюрпризом и, аккомпанируя, поначалу она очень нервничала.

Долго и тщательно готовила меня Анастасия Давидовна к первому моему клавирабенду: терпеливо работала над устранением технических погрешностей, шлифовала детали, добивалась тембровой многокрасочности звучания, чему она вообще придавала очень большое значение. Играл я токкату Баха — Таузига, двадцать первую сонату Бетховена, «Долину Обермана» Листа и прелюдии Скрябина (op. 11). Ласковый взгляд моего педагога и поцелуй в лоб были лучшей наградой в тот памятный для меня вечер.

Попытаюсь кратко сформулировать педагогические принципы Анастасии Давидовны Вирсаладзе. Как известно, она была одной из лучших учениц знаменитой Анны Есиповой и унаследовала традиции ее фортепианной школы. Сама Анастасия Давидовна подчеркивала, что всеми достижениями она обязана своему педагогу, и часто, делая какое-либо указание, ссылалась на Есипову. Благородство трактовки, высокоразвитое чувство художественной меры, внешняя законченность исполнения — вот, по-моему, «три кита» фортепианной школы профессора Вирсаладзе. Принципы эти в полной мере проявились и в ее исполнительской практике. Поэтому несколько слов о А. Д. Вирсаладзе-пианистке. Слышал я ее на концертах не так уж много — раз пять или шесть. Насыщенная педагогическая работа и заботы о семье не оставляли ей времени для интенсивной концертной деятельности. К тому же следует помнить, что к моменту моего поступления в класс А. Д. Вирсаладзе ей было далеко за пятьдесят. Я уже говорил, как поэтично играла она шопеновский f-moll’ный концерт. Шопен вообще, наряду с Бетховеном и Шуманом, был ее любимейшим композитором. Никогда не забуду, как она играла его e-moll’ный вальс — восхищали ее поистине «жемчужное» perle и неуловимое rubato. Это был необычайный сплав артистизма, изящества, тончайшего вкуса.

Превосходно (по самому большому счету!) играла она и такие сочинения, как «Крейслериана» Шумана (особенно вдохновенно 6-ю вариацию), Четвертый концерт Бетховена и, конечно, шумановский концерт, который она очень любила. Сегодня, когда я слышу этот концерт в исполнении Элисо Вирсаладзе, столь ярко запечатлевшей в своем артистическом облике многие черты своей бабушки, и в первую очередь — тонкость душевной организации, я неизменно вспоминаю Анастасию Давидовну.

В своей исполнительской и педагогической практике профессор Вирсаладзе громадное значение придавала работе над звуком, выработке культуры туше. От природы она была наделена чудесным слухом (недаром же Н. А. Римский-Корсаков на приемном экзамене в Петербургской консерватории поставил ей за слух 5 с плюсом, о чем она всегда рассказывала с большой гордостью) и стремилась развивать у учеников ощущение фортепианного тембра. Анастастия Давидовна органически не выносила громыхающего форте. Помню, как настойчиво предостерегала она меня от форсирования звучания B-dur’ной кульминации «Долины Обермана». Можно сказать, что динамическая амплитуда звучания для нее простиралась от mf до ррр. Как мне помнится, основная работа в классе у нас проходила именно над звуком. Гаммам и специальным техническим упражнениям она не придавала большого значения. Иногда, когда мне не удавалось воспроизвести требуемое звучание, Анастасия Давидовна сама садилась за рояль. Очень образно демонстрировала она, как расслаблялась перед игрой Есипова, еще и еще раз показывала излюбленный способ звукоизвлечения — как бы скользя по клавише, или, как она говорила, — «ощупью» (позднее, уже в Московской консерватории от моего нового наставника Я. В. Флиера я узнал, что того же самого добивался у своих учеников и К. Н. Игумнов).

Чувство меры, сдержанность проявлялись также в трактовке темпов, иногда даже вразрез с существующими традициями. Помню, как в финале бетховенского до-минорного концерта я все время порывался играть быстрее, она же решительно возражала против этого. То же самое происходило и при разучивании «Патетической» сонаты. Кстати, вспоминается ее тонкое замечание относительно элементов монотематической связи между побочной темой I части и главной темой финала, что, по ее мнению, предписывало исполнителю играть их в одном темпе. Категорически возражала против ускорения в среднем эпизоде II части.

Педагогический репертуар профессора Вирсаладзе в годы моей учебы у нее в основном ограничивался апробированными образцами классической, романтической и частично импрессионистской фортепианной литературы, а также, конечно, русской фортепианной классики. Современная музыка, даже сочинения Прокофьева занимала в нем в ту пору скромное место, но надо помнить, какие это были годы, и в этом отношении она не являлась исключением в советской фортепианной педагогике. А с каким блеском играет теперь Элисо Вирсаладзе разученные под руководством бабушки вторую сонату и Третий концерт Прокофьева!

Особое пристрастие питала Анастасия Давидовна к полузабытым сочинениям старых мастеров (например, рондо Гуммеля, «Ария» Ф. Э. Баха, As-dur’ный романс Моцарта и др.), всякого рода обработкам, таким, как хоральные прелюдии Баха–Бузони, три менуэта Баха–Петри, которые, по ее мнению, ставили перед исполнителем интересные творческие задачи. В годы учебы у Анастасии Давидовны я, помимо перечисленных выше произведений, прошел также концерты Моцарта (ре-минорный), Рахманинова (№ 1 в первой редакции), около 10 прелюдий и фуг Баха, несколько сонат Моцарта, довольно большое количество сочинений Шопена (полонезы cis, es и fis-moll, два скерцо, ноктюрны, вальсы, мазурки), «Венский карнавал» Шумана, интермеццо Брамса, ор. 117 f-moll, прелюдии Рахманинова. Из пьес грузинских композиторов — «Ноктюрн» А. Баланчивадзе и «Хоруми» А. Мачавариани. Не слишком много по современным понятиям, но это был очень прочный и добротный фундамент, а без него, как известно, не построишь никакого здания.

В 1947 году я окончил Тбилисскую центральную музыкальную школу, и, хотя мой отъезд в Москву «висел в воздухе», я еще год проучился у Анастасии Давидовны в консерватории. Анастасия Давидовна сама очень настаивала на том, чтобы я продолжил занятия в Московской консерватории, хотела, в частности, чтобы я поступил в класс Г. Г. Нейгауза, к которому относилась с огромным уважением, хотя, как мне казалось, ее немножко отпугивала экспансивная натура Генриха Густавовича.

В каждый свой приезд в Тбилиси я посещал моего старого педагога («Тасико», как ласково называли ее близкие люди), отчитывался перед ней, играл. Она же, смущаясь, делала замечания и в основном слушала. Спрашивала о своем любимом ученике Д. Башкирове, с гордостью и любовью говорила о своей подрастающей внучке («Элисо начала хорошо играть!»).

На редкость бесхитростная, даже наивная по природе своей, она была абсолютно чужда какой-либо корысти, всегда стояла в стороне от кулуарной жизни. Редко когда человек удостаивался такой всеобщей любви и уважения...

И когда я приезжаю в свой родной Тбилиси и прохожу мимо так хорошо мне знакомого дома на проспекте Плеханова, меня охватывает щемящее чувство невозвратимости прошлого и бесконечной благодарности человеку большой и прекрасной души.

Из книги «Анастасия Вирсаладзе», изд. «Хеловнеба», Тбилиси, 1985