На главную страницу

Оглядываясь, идти вперед

Когда-то, начиная свой путь в искусстве, Лев Власенко учился у Якова Владимировича Флиера — известного музыканта, одного из основателей советской школы пианизма. Люди старшего поколения, близко знавшие Флиера, уверяют, что у ученика и учителя было много общего в игре: яркий эстрадный темперамент, щедрость эмоциональных излияний, смелая, размашистая манера музицирования. Сегодня такая игра, пожалуй, не очень-то в моде. И услышишь ее на большой эстраде не так уж часто. Тем больше привязаны к Власенко те, кому она по душе.


— С одной стороны, когда полностью уходишь в исполнительский процесс, о публике как будто не думаешь. Забываешь решительно обо всем, кроме того, что делаешь за клавиатурой. И однако же... Знаете, что для меня лично самое главное во время концерта? Наиболее показательное? Тишина. Ибо все можно организовать — и рекламу, и заполняемость помещения, и аплодисменты, цветы, поздравления и прочее. Все, кроме тишины. Если зал замер, затаил дыхание, значит, на сцене действительно что-то происходит значительное, захватывающее...

Когда я чувствую во время игры, что завладел вниманием публики, это дает мне огромный прилив сил. Такие минуты — огромное счастье для исполнителя. Увы, как и всякая большая радость, они выпадают нечасто. Не знаю, если собрать все эти моменты по крупицам и сложить воедино, наберется ли их в моей артистической практике на один «полнометражный» концерт. Однако ради них, этих моментов, мы и живем в искусстве.

Правда, тут требуется строжайший сценический самоконтроль. Когда чувствуешь, что вроде бы все можешь, все у тебя «выходит», появляется желание покрасоваться перед публикой.

— Тянет к самопоказу?

— Что-то в этом роде. А от великого до смешного, как говорится, всего лишь шаг. Опытный, зрелый художник вряд ли сделает этот шаг, но от соблазна самолюбования не застрахован на сцене почти никто.

— Молодым музыкантам в пору учебы часто говорят о чувстве ответственности перед публикой. Считается само собой разумеющимся, что чем выше это чувство ответственности, тем лучше. Вам не кажется, что не так-то здесь все просто? Даже с чисто психологической точки зрения.

— Знаю абсолютно точно: чрезмерно развитое, гипертрофированное чувство ответственности скорее мешает, нежели помогает, но и, если молодой исполнитель уж слишком раскован, это тоже мало радует. Профессионалу в таких случаях становится не по себе. Все хорошо в меру, не правда ли? Тут, кстати, очень существенный момент. И творческая раскрепощенность, и непринужденность сценического поведения — все это доставляет удовольствие только в сочетании с подлинным профессионализмом.

Я всю жизнь искал для себя идеал музыканта-исполнителя, думал на эту тему. Наверное, идеал достигается тогда, когда искусство артиста нравится в одинаковой мере и любителям, и профессионалам, и широким кругам слушателей, и опытным, искушенным членам жюри. Когда найдена необходимая мера между внутренней свободой, с одной стороны, и безупречностью сценического поведения — с другой. Но как же трудно дается этот творческий «баланс»!

— Не могли бы Вы рассказать немного о Вашей работе? Например, о том, как Вы относитесь к произведению, которое начинаете впервые разучивать.

— Начну с того, что произведение должно мне нравиться. И очень! Лучше всего, когда по-настоящему влюбляешься в него. Первоначальный эмоциональный импульс тут очень важен. Возникает определенный душевный настрой, а это, как вы понимаете, в творческих делах самое главное.

— Ну, а если в ходе работы над музыкальным материалом Вы почему-либо охладеваете к нему?

Случается. Иногда новая вещь действительно разочаровывает. И тогда, конечно, расстаешься с ней. А другая, напротив, привлекает все больше и больше, раскрывается в ходе работы с каких-то неожиданных сторон. И это доставляет искреннюю радость.

Я вообще считаю, что произведение должно находиться в репертуаре лишь до тех пор, пока не потускнело эмоциональное отношение к нему. Пока не ушла влюбленность в музыку. Иначе зачем ее играть?

Конечно, каждому из нас, концертирующих артистов, приходится время от времени включать в свой репертуар те или иные сочинения просто по необходимости. Потому что надо. Скажем, надо срочно ехать на гастроли, а новая программа еще не совсем готова: тут волей-неволей обращаешься к ранее игранному, апробированному. Или представьте, что вы срочно подменяете кого-то; или выступаете в связи с определенной юбилейной датой; или идете навстречу репертуарным пожеланиям какой-либо филармонии и т. д. Что ж, изолироваться полностью от внешних обстоятельств нельзя. Нереально. Жизнь есть жизнь. И все-таки, чем реже возникают такие ситуации, тем лучше. Ну, а часто повторяясь, они действуют разрушительно на характер человека — приучают его слишком уж легко откликаться на конъюнктуру, приноравливаться к ней.

— И последнее. Ваше отношение к своим прежним исполнительским трактовкам? И вообще к тому, как Вы играли на рояле раньше, лет двадцать-тридцать назад?

— Что тут сказать?.. Я часто задумываюсь: меняется ли что-нибудь в моей игре? И что именно. К лучшему ли... Такие мысли всегда возникают, например, когда слушаешь свои старые грамзаписи.

— Насколько я знаю, записываться Вы начали где-то в конце пятидесятых годов?

— Да, и собственных грампластинок накопил к сегодняшнему дню довольно много. Вас интересует, нравятся ли они мне самому? Кое-что в них — да. Даже в самых первых. Нравятся непосредственность высказываний, свежесть эмоциональных красок. Но одновременно не могу не видеть в записях пятидесятых-шестидесятых годов и чего-то иного. Я бы сказал — излишней легкости в подходе к различным и сложным, как я сейчас понимаю, исполнительским проблемам. Имею в виду не виртуозно-техническую сторону дела, а все то, что связано с интерпретацией музыки, с проникновением в ее глубины, ее содержание.

Думаю, что оборачиваться время от времени назад, сравнивать себя «сегодняшнего» со «вчерашним» имеет смысл. И не только в профессии музыканта-исполнителя. Начинаешь сопоставлять, анализировать, уяснять себе что-то, критиковать самого себя, делать выводы, а это все лишь на пользу. По-моему, только так и можно идти вперед...


Беседу вел Геннадий Цыпин, «Советская культура», 24.12.1988