На главную страницу

О Нейгаузе

Мне кажется, я знал Нейгауза всю жизнь. В моей семье его имя было окружено большим почитанием и уважением. Так уж получилось, что мои предки с отцовской стороны все военные, а со стороны матери — музыканты. Дед, бас-тромбон в оркестре Тбилисской оперы (он работал в ней более сорока лет), интересный и эрудированный человек, всем, что знал, был обязан лишь себе, сам же и выучился играть на многих инструментах. В его дом, очень живописный, типичный для южных городов, с большой верандой, увитой повителью (дед сам сажал и поливал растения), любили заходить приезжие знаменитости, а иногда и жили у него: благо удобно — в центре, рядом опера, филармония, консерватория, в комнате стоял весьма приличный «Мюльбах». Кроме того, и это немаловажно, бабушка моя слыла отличной кулинаркой.

У Генриха Густавовича учился мой дядя Семен Бендицкий, позже профессор Саратовской консерватории. Часто однокашники и друзья дяди, будучи на гастролях в Грузии, приходили в хлебосольный дом дедушки, их всегда радушно принимали. Нередко они занимались на «Мюльбахе», а я за стеной, затаившись в углу, слушал их игру. Так я познакомился в домашней обстановке с Э. Гилельсом, Я. Заком, С. Фурером, М. Полякиным и другими замечательными музыкантами. На каникулах дядя часто рассказывал о своем учителе, и мое детское воображение дорисовывало картину: в моих глазах Нейгауз представал великим мастером, властителем дум, чародеем.

И вот однажды Генрих Густавович приехал в Тбилиси и остановился у дедушки. На это время и я переехал туда от родителей. Нейгауз жил в комнате с роялем, с утра выходил на веранду, где стояли соломенные кресла, и начинался бесконечный разговор с дедом в основном на философские темы. Для моего детского уха необыкновенно и таинственно звучали имена Спинозы, Канта, Иосифа Флавия. Видно было, что Генриху Густавовичу интересно беседовать с дедушкой и, невзирая на огромную разницу в знаниях (дед-то — философ доморощенный, самоучка), Нейгаузу нравился его неортодоксальный образ мышления. Особенно захватывающими становились их беседы на религиозные темы: Генрих Густавович знал Библию, и дед мой тоже был большой ее знаток. Здесь разгорались подлинные дискуссии. Тем временем подавался чай, Нейгауз любил его крепким — целую пачку в заварку. Потом, как бы невзначай, Генрих Густавович говорил: «Пойду, побренчу...». И для меня начиналось самое интересное. Иногда мне разрешалось сидеть и слушать в музыкальной комнате. За роялем Нейгауз был необыкновенно хорош. Он любил, чтобы в комнате, где он играл, кто-нибудь находился и тихо занимался своим делом. Большей частью бабушка вязала или штопала. В отсутствие Генриха Густавовича я на цыпочках заходил в комнату, осторожно трогал клавиши, к которым прикасались его руки, разглядывал лежавшие в полном беспорядке вещи (Нейгауз не был педантом). Помню, как меня поразила большая пачка денег, небрежно брошенная за зеркалом. С его приездом все в комнате необыкновенно преобразилось, осветилось необычным ореолом — даже запах стал таинственным. Вечерами иногда к нему приходили друзья-музыканты, чаще всего чета Куфтиных: она — профессор Тбилисской консерватории, он — археолог-академик, увлеченный раскопками где-то в районе Ахалцихе. Профессор Куфтина, в берете, как бы сошедшая с голландской картины, и ее супруг — комильфо, с неизменной тростью, были желанными гостями Нейгауза. В таких случаях ставился самовар, бабушка доставала из необъятных запасов варенье, и начиналось чаепитие до полуночи. Какие содержательные велись в это время разговоры! Безумно интересно, а меня безуспешно пытались отправить спать.

Так повторялось почти в каждый приезд Нейгауза в Тбилиси. Однажды дед собрался с духом и попросил послушать меня. В то время я учился в Тбилисской музыкальной десятилетке для одаренных детей в классе замечательного профессора А. Д. Вирсаладзе. Анастасия Давидовна с глубоким уважением и восхищением всегда говорила о Нейгаузе.

Прослушивание состоялось у нас дома, я очень волновался, помню, что играл программу, куда входили соната Бетховена, этюд Шлецера и ноктюрн Шопена. Не могу сказать, что сыграл удачно, зато на всю жизнь запомнил слова Нейгауза: за роялем надо сидеть спокойно. Я же безумно раскачивался, очевидно, считая, что это усиливает эмоциональное воздействие. Наградой в этот вечер мне стала записка Нейгауза: «Прошу пропустить Леву Власенко на мой концерт» и подпись. Драгоценная записка и, прибавлю, необходимая, так как на концертах Генриха Густавовича в Тбилиси всегда были аншлаги.

В 1948 году я приехал в Москву и держал экзамен в консерваторию. Естественно, заявление я подал в класс Г. Г. Нейгауза. Экзамен я выдержал, а вот в классе профессора мест уже не было...

Консерваторские годы и годы аспирантуры пролетели быстро. И вот мой первый конкурс — имени Ф. Листа, первый успех... Когда я вернулся из Будапешта в Москву, Генрих Густавович поздравил меня и пожелал мне удачи.

На конкурсе имени П. И. Чайковского Нейгауз был членом жюри. Его теплые слова, сказанные о моем исполнении, я никогда не забуду. Наши встречи с Генрихом Густавовичем теперь стали чаще: я начал работать в консерватории, стал его младшим коллегой. Встречаясь со мной в консерватории, он спрашивал о моих делах, успехах, о первых шагах педагога. Нередко он говорил со мной по-французски, он прекрасно знал язык и говорил легко, свободно, как настоящий француз.

Однажды я оказался вместе с Генрихом Густавовичем на концерте в Большом зале. Он сидел со своей палкой, которая стала ему необходима, и время от времени при торопливости исполнения отбивал ею такт. Хорошее исполнение захватывало его полностью. И вот в антракте он спросил меня, кто мой любимый композитор. Я ответил: «Бетховен». Он внимательно посмотрел своими чуть прищуренными из-под косматых бровей глазами и слегка в нос произнес: «Когда вы станете постарше, наверняка полюбите больше Моцарта».

На своей книге «Искусство фортепианной игры» Генрих Густавович Нейгауз написал мне: «Леве Власенко — от его академического дедушки».

Из книги «Вспоминая Нейгауза», Издательский дом «Классика-ХХI», 2007