На главную страницу

Воспоминания жены Микаэллы Власенко

Хочу написать немного о корнях Льва Николаевича, так как мне кажется, что многие, даже достаточно близкие люди, не знают о его происхождении. Подтолкнуло меня к этому и то, что еще во время Первого конкурса имени П. И. Чайковского ходили всякие слухи и домыслы о его семье. Мне во время конкурса задали вопрос: «А правда, что Лев Власенко — племянник Хрущева?» Это для меня прозвучало как намек на то, что он ставленник правительства. А ведь история многих конкурсов Чайковского свидетельствует о том, что бывали в нашем зале болельщики, которые сразу же становились в оппозицию к российским исполнителям и выбирали кумиров из «не наших». Лева никогда не считал, что его обидели на конкурсе, наоборот, был очень высокого мнения о Ване Клиберне, полюбил его в ту пору как человека и восхищался его талантом, о чем не раз говорил и писал. С Хрущевым Лева познакомился на приеме в Кремле после окончания конкурса. Никита Сергеевич обратился к нему: «Что же ты уступил первое место?» Лева отшутился: «Посмотрите на меня и на Вана!» Было ясно, что речь шла о росте Клиберна...

Лева родился в 1928 году в Тифлисе. Отец его происходил из дворянской семьи, дед был потомственным военным, артиллерийским полковником царской армии, получил ранение во время Первой мировой войны, а в 1916 году бесследно исчез. Семья даже не знала, где он похоронен. Бабка со стороны отца — также аристократка, «гордая полячка», владевшая поместьем под Вильно. Она так никогда и не смирилась с «неравным браком» своего любимого сына Николая и не признала невестку. Внука же обожала и по воскресеньям водила его в костел. В силу понятных обстоятельств дворянское происхождение скрывалось, многие семейные реликвии, портреты и фотографии прятались в подвале тифлисского дома, от которого семье оставили только две комнаты, а во время войны все ценное было обменяно на хлеб.

Отец Левы Николай Аполлонович был музыкальным человеком, имел приятный густой бас и в школьные годы пел в церковном хоре. Он учился в кадетском корпусе, получил именное оружие от Николая I как лучший ученик, но ко времени Октябрьского переворота еще не успел окончить военное училище, что, видимо, его и спасло. Николай Аполлонович был жизнерадостным, светским человеком, восхищал женщин своими изысканными манерами.

Мать Левы Вера Соломоновна происходила из семьи еврейского музыканта. Бендицкие упоминаются в книгах Шолом-Алейхема. Дед Соломон Бендицкий самостоятельно освоил тромбон и играл на свадьбах, похоронах, религиозных праздниках. Ненасытная жажда знаний и стремление к самосовершенствованию привели его к высокому уровню владения инструментом. Он стал выступать в провинциальных украинских оркестрах, а позже наместник Кавказа пригласил его в оркестр Тифлисского оперного театра. В Тифлисе он получил вид на жительство и работал до глубокой старости. Для любимого внука Левика оперный театр стал вторым домом. В семье Бендицких царила атмосфера маниакальной привязанности к музыке. Из шести детей пятеро стали музыкантами. Старший Наум, виолончелист, был концертмейстером в оркестре Артуро Тосканини; Лев, скрипач, всю жизнь работал концертмейстером Малого оперного театра в Ленинграде; Семен закончил Московскую консерваторию в классе Г. Г. Нейгауза и стал известным профессором Саратовской консерватории; младший сын Александр преподавал виолончель в Гнесинском училище. Старшая дочь Фаина была историком, но могла аккомпанировать своему мужу скрипачу Адольфу Люблинскому, концертмейстеру оркестра Большого театра.

Соломон Бендицкий был прекрасным рассказчиком и интересным собеседником. Он любил вспоминать о встречах с известными дирижерами, певцами, инструменталистами. В книге воспоминаний о Г. Г. Нейгаузе, который часто останавливался в Тбилиси у дедушки с бабушкой, Лева рассказывает, как, затаив дыхание, слушал продолжительные беседы деда со знаменитым музыкантом.

Первым педагогом Левы была его мама, Вера Соломоновна, младшая дочь в семье. По свидетельству родных, одаренная пианистка не закончила Тифлисскую консерваторию в связи с рождением сына, воспитанию которого отдала все свои силы и знания, тем более что во время войны отец был на фронте. Мальчик увлекался многим. В детских мечтах он хотел стать то моряком, то дипломатом. Но судьба его с детства была предопределена. Леву отдали в школу одаренных детей в класс известного педагога ученицы Есиповой Анастасии Давидовны Вирсаладзе. Играть публично Лев Власенко начал рано. Запомнилось его выступление в Тбилисском оперном театре. Мальчику было 10 лет, и он играл Первый концерт Бетховена с прославленным тбилисским дирижером Одиссеем Димитриади. На этом торжественном концерте в ложе сидел сам Лаврентий Берия. Когда выступавшие дети кланялись, Берия поманил их к себе, и Лева всю жизнь со смехом говорил, что уже в детстве проявил политическую бдительность, отказавшись пойти в правительственную ложу.


Воспоминания Веры Соломоновны Власенко о детских годах Левы


Вспоминается детство Левика: мы сидим, занимаемся — учим концерт Грига — музыка очень нравится ему. Каденцию он играет с таким темпераментом, с такой недетской силой (12 лет), маленькие руки, пианино наше звучит как никогда. Под окном стоят товарищи и подружки нашего дома. Все притаились и слушают — они пришли, чтобы позвать Левика во двор, но при звуках музыки застывают. Наша улица Пирогова тихая и зеленая, похожа на шатер, деревья с одной стороны и с другой сходятся своей листвой. Звуки слышны, наполняют всю улицу. Но вот занятия кончаются, Левик выскакивает к ребятам…

Вот он уже сидит на дереве с книгой: любимое место — высокая акация.

Вот другое воспоминание — война. Левик в пионерском лагере здесь же, в Тбилиси, где мы тогда жили. Лагерь на берегу Куры в красивом месте на уступах парка. Ребята готовят самодеятельный концерт. Левик с увлечением принимает участие в подготовке. Он поет вместе с товарищем дуэт. Поет высоким чистым голосом «Матрос Железняк» с таким чувством, голос звучит как-то очень трогательно. Потом они исполняют «Тачанку», ребята аплодируют, они очень довольны. Жаль, нет инструмента — хочется им сыграть.

Вот еще: госпиталь на окраине города. Вместе с другими ребятами Левик едет на концерт играть для раненых. Как он готовится! Вместе обдумываем, что сыграть. Раненые офицеры и солдаты очень тепло встречают ребят. Сколько хороших чувств, сколько мыслей. Ведь папа у нас почти с первого дня на фронте.

Больше всего Левик любит играть Бетховена, Баха. Анастасия Давидовна его называет «бахист». Вот уже юношей Левик стоит на эстраде в консерватории в Тбилиси, поет вместе с двумя студентками фугу Баха. Голос уже не высокий, это теплый приятный басок. Он поет свою партию с проникновением, голоса переплетаются гармонично, и заканчивается все на пианиссимо басом. Все слушают, затаив дыхание. Помню, как профессор Куфтина подошла к эстраде, на глазах ее слезы, она была растрогана.

Самое первое выступление восьми лет в Оперном театре на детской художественной олимпиаде (играл вариации Моцарта и пьесу Гайдна).

А вот первое выступление с оркестром — Первый концерт Бетховена. Левику 10 лет. Дирижер Одиссей Димитриади. Особенно помню вторую часть: он ее играет так прозрачно, с такой детской любовью. Каждый звук проникает в душу. Концертный зал полон, мальчик в матросском костюме, все школьные товарищи, педагоги здесь... Двенадцати лет играл с большим успехом концерт Грига (дирижер Александр Гаук).

Очень трогательно то, как товарищи по школе любили и очень оберегали Левика. Он ко всем всегда был внимателен. Учась очень хорошо, он никогда не был выскочкой, зубрилой. Всегда помогал. У нас ежедневно бывал мальчик Армен, которому плохо давался русский язык, Жорик (не помню фамилию) — Левик с ним занимался ежедневно. Еще, помню, был мальчик — страшный сорванец, Левик его очень любил и всячески доказывал, что он может хорошо учиться. Ему как-то удавалось воздействовать на этого очень способного мальчика. Помню Жорика Столетова — блестящего математика. С Левиком очень дружил. В 6 часов утра являлся Жорик, и они вместе решали задачи. Причем бумаги не было: решали на столе с интересом, с жаром, спорили и очень увлекались.

И вот так от книг к музыке все детство и вся юность. Мечта была всегда одна: попасть в Московскую консерваторию, быть в Москве, слушать Нейгауза, Гилельса, Флиера. Дедушка всегда водил Левика в театр, брал его в оркестр. Помню, как вместе слушали с ним оперу «Евгений Онегин».

Стоило только спеть или сыграть ему минорную мелодию, плакал неудержимо уже в два года, а мажор вызывал смех...


В Москве Лев Власенко поступил в класс Якова Владимировича Флиера и под руководством этого выдающегося пианиста и педагога закончил консерваторию и аспирантуру. В облике Флиера как исполнителя его восхищали яркий темперамент и артистичность. Педагогика Якова Владимировича была направлена на воспитание исполнителя, артиста. Отношения педагога и ученика с годами превратились в дружбу. По настоянию Якова Владимировича Лева перешел с ним на «ты», и однажды на одном из заседаний в консерватории все присутствующие пришли в состояние оцепенения, когда ученик произнес «ты», адресованное своему учителю.

Знакомы мы с Левой были с шести лет. Судьба свела наших родителей, и они стали дружить. Мы с Левиком были одногодками. Нас связывало многое. Оба были примерными отличниками. Мама Левика занималась со мной музыкой. После уроков с Анастасией Давидовной Вирсаладзе, как правило, Левик с мамой заходили к нам. Анастасия Давидовна жила близко от моего дома. Эти вечера мы проводили очень интересно. Левик часто садился за рояль, иногда я пыталась играть с ним в четыре руки. У нас в это время жили эвакуированные родственники. Мой дядя пошел в ополчение и погиб под Москвой. Жена его Рита была в Тбилиси. Сообщения о гибели мужа она так и не получила и долго еще ждала его возвращения. Рита была интересным и жизнерадостным человеком, немного пела, играла на рояле, знала иностранные языки. Она была душой общества.

Дедушка Левика Соломон Ноевич поощрял нашу дружбу. Мы были очень разные по характеру. Левик — открытый, непосредственный, восторженный; я же, напротив, отличалась сдержанным нравом, была неразговорчива, стеснительна, даже строга. Видимо, это был случай, о котором говорят: противоположности сходятся. Дружба стала приобретать романтическую окраску. Когда наступала еврейская пасха, из всей семьи меня одну приглашали к Левиным бабушке с дедушкой. Они не были религиозны, но некоторые традиции соблюдали, а бабушка Анна Соломоновна, хорошая кулинарка, славилась своей фаршированной рыбой. Интересно отметить, с каким уважением относился Левин отец Николай Аполлонович к родителям жены, почитал их традиции. Надо сказать, что и они очень любили своего зятя Колечку.

Дружба наша в Москве продолжалась. Мы оба были очень заняты — я поступила в Институт иностранных языков имени Мориса Тореза, а Левик — в консерваторию и одновременно на вечернее отделение того же Иняза. У меня вступительные экзамены были раньше, и потом я консультировала Леву. Мы держали экзамены только по иностранному языку, так как оба были золотыми медалистами. Но тут возникли трудности. Оказалось, что преподаватель, с которым мы вместе занимались в Тбилиси, со страшной фамилией Murder (убийство), с внешностью, соответствующей ее фамилии, и огромной собакой, поставила нам неверное произношение. Как выяснилось потом, она жила в какой-то арабской стране. Пришлось срочно перестраиваться: я взяла несколько уроков у преподавателя, а потом позанималась с Левиком. Мы получили по четверке, и этого оказалось достаточно для поступления. А ведь изучали мы английский всего один год. У Левика в школе был французский, у меня — немецкий. Со школой у нас было связано необычное приключение — мы закончили десять классов, когда неожиданно в тбилисских школах ввели одиннадцатый. Мы были в отчаянии, торопились жить, стать взрослыми. Потом поняли, что ничего страшного не произошло, решили заняться английским. Благодаря одиннадцатому классу в школе прошли западную литературу — «Гамлета» Шекспира, «Фауста» Гете, «Разбойников» Шиллера... Я выбрала английский язык своей профессией. Левик всегда увлекался иностранными языками, английский изучил профессионально, закончив Иняз, французский знал со школы, позже занимался немецким, очень хорошо, почти самостоятельно, изучил итальянский. Итальянские глаголы уже в зрелом возрасте учил, стоя на голове на вершине горы Железная в Железноводске, куда мы ездили всей семьей лечить нашу младшую дочь Наташу. Когда мы, изнемогая от его упорства в познании итальянских глаголов, объявили протест, он в свое оправдание заявлял, что этот метод изучения наиболее эффективен, так как кровь приливает к голове в положении «стойка». К языкам у него были отличные способности, он все хватал на лету не через грамматику и заучивание правил, но чисто интуитивно и эмоционально. А ведь в то время наша методика признавала только «сознательное» изучение языка; да и понятно — тогда не было никакого общения с иностранцами, язык познавали с помощью теории, анализа, поэтому знания были однобокими, говорить умели плохо. После побед на конкурсах начались заграничные поездки, и Левик быстро заговорил на иностранных языках, хотя жаловался на венгерский, который не был схож ни с одним знакомым ему языком. Впрочем, многократно бывая в Венгрии после победы на конкурсе имени Листа в качестве исполнителя и члена жюри, он выучил немало слов и фраз на венгерском. Лева был смел, не испытывал никаких комплексов, обладал блестящей памятью и любил поразить своих коллег заумными фразами, цитатами из книг. Так, он произнес небольшую речь на иврите в Кнессете Израиля, куда был послан вместе с Михаилом Вайманом после установления дипломатических отношений СССР с этой страной. Лева совершенно потряс членов жюри в Японии, выпалив несколько сложных фраз на японском, не зная языка. Кстати, в его планах значилось изучение японского, он даже купил электронный словарь. Знал он прилично и грузинский язык. Многие замечали в его речи грузинский акцент, который особенно усиливался при общении с людьми из Грузии. Грузинским языком он пользовался как шифровкой, когда, будучи членом жюри, записывал свои комментарии по поводу исполнения конкурсантов. Делал это, как сам объяснял, с целью соблюдения правил конспирации.

Лева очень любил учиться, увлекался всем, чем ему доводилось заниматься, приходил в восторг, когда постигал что-либо новое. Он удивлялся моим знаниям грамматики, а в школе математики, приносил мне на решение задачи, с которыми не управлялся сам или которые не мог решить их лучший в классе математик Жорик Столетов. Во время учебы в Инязе с интересом занимался лингвистикой — историей языка, лексикологией, где прослеживались логические и исторические связи языков как в фонетике, так и в семантике.

О том, что Лева Власенко владеет иностранными языками, знала вся консерватория — ведь в ту пору это было редкостью. Вспоминается случай, который еще больше прославил его как полиглота. В 1957 году в Москву на гастроли приехал Глен Гульд. Пианиста еще не знали, и на первом концерте Большой зал был полупустой. Как известно, концерт произвел сенсацию, и на последующих выступлениях залы были переполнены. Личность пианиста вызвала огромный интерес. Гульда пригласили на встречу со студентами и преподавателями консерватории; одним из инициаторов этой встречи стал Лева. Переводила профессиональная переводчица, но скоро стало ясно, что она с трудом справляется с переводом речи, изобилующей музыкальной терминологией и специфическими понятиями. В зале раздались возгласы: «Лева, помоги, выйди на сцену и переведи сам!» Вот как Лева вспоминал об этой встрече:

«Молодой великий музыкант выразил желание не только поиграть, но и рассказать о композиторах XX века. Было воскресенье, в переполненном зале чувствовалась напряженная атмосфера ожидания чего-то важного и особенного. В нашей артистической комнате Малого зала Гульд произвел свой обычный ритуал — разогрел руки в тазу с горячей водой и прошел на эстраду. Сначала он сыграл сонату Берга, а потом начал увлеченно говорить. Я переводил сразу, и, поверьте, это было нелегко.

Гульд сидел за роялем в свойственной ему манере, очень низко наклонив лицо к клавиатуре. Постановка рук отличалась низким положением кисти, при этом пальцы обладали огромной интенсивностью и одновременно необыкновенной чуткостью, поразительным было независимое и дифференцированное звучание каждого пальца. Во время игры пианист производил впечатление гипнотизирующее, да и сам, по-моему, находился в состоянии глубокого погружения в музыку. Гульд говорил, и было ясно, что тема ему близка, что он чрезвычайно легко обращается с материалом и, прежде всего, что эта музыка ему очень дорога. Язык его кристально ясен, мысль четкая, оценки лаконичны, предельно исчерпывающи и категоричны. Вся атмосфера встречи была проникнута сердечностью и дружелюбием, чувствовалась мгновенная реакция благодарной горячей студенческой аудитории». Так Лева стал переводчиком Гульда, о чем потом часто с восторгом и гордостью рассказывал.

Позже, в 1984 году была издана пластинка «Глен Гульд в Москве. Встреча со студентами Московской консерватории». Текст на обложке написал В.  Тропп. Звучат голоса Гульда и переводчика Льва Власенко. Интересно, что когда почти через тридцать лет выпускалась пластинка и оказалось, что не везде достаточно внятно звучит голос переводчика, Леву пригласили, так сказать, обновить запись. Только для нас, близких, ощущалось, как с возрастом несколько изменился тембр голоса переводчика.

Различные редакции любили давать Леве на рецензию книги о музыке на иностранных языках. Чаще всего они были достаточно объемными, и чтение их отнимало много времени. Но Лева внимательно все прочитывал, делал на полях свои пометки, замечания и потом писал отзыв, на основании которого книгу рекомендовали к переводу и печати или нет. Другого такого компетентного специалиста в области музыки со знанием многочисленных иностранных языков найти, конечно, было трудно. Так Лева стал рецензентом.

Как-то, гуляя по Монмартру в Париже, Левик оказался свидетелем сцены, в которой сыграл немаловажную роль. Художник-француз пытался продать свою картину богатому американцу, но они никак не могли объясниться, так как француз не говорил по-английски, а американец ни слова не знал по-французски. Лева, конечно же, вступил в разговор, помог французу заключить выгодную сделку, а потом они всю ночь кутили в соседнем ресторанчике на вырученные деньги.

Иногда Леве казалось, что знание иностранных языков не только было полезно, но и вредило ему. Ведь его семь лет не пускали за рубеж. Когда Лева задумывался о причине, то подчас приходил к мысли о том, что властям не нравилось его слишком свободное и бесконтрольное общение с иностранцами. Да, он на самом деле легко сходился с иностранцами так же, впрочем, как и со всеми людьми, не испытывал никаких комплексов, был всегда свободен и раскован, не считая нужным соблюдать неписаные правила, которые в ту пору бытовали. Например, следовало докладывать об иностранных гостях в какие-то спецотделы или просить разрешение пригласить к себе людей, оказавших ему внимание за рубежом, а таких было много. Мне Лева не раз говорил: «Пусть я не буду ездить за границу, но я не могу вести себя иначе». Во время заграничных гастролей у Левы иногда бывали курьезные случаи. Скажем, поездка в Италию, а затем в Испанию. «Естественно», он ехал с сопровождающим лицом, владеющим итальянским (в то время он сам итальянского еще не знал). Отыграв в Италии, Лева ждал визы от испанцев, но долго ничего не получал, и наконец, после очередного запроса пришла депеша, что он может приезжать, но только без сопровождающего лица, роль которого испанской стороне неясна, так как испанским это лицо не владеет. Таким образом, Лева с этим человеком прожил в Италии в ожидании визы дней десять и был вынужден вернуться в Союз. Конечно, он расстроился, что не попал в Испанию и потратил на напрасное ожидание значительную часть заработанных денег, но лично к человеку, который стал виновником этой ситуации, не испытал никаких недобрых чувств. Лева подружился с ним и рассказывал, что они неплохо провели время, отдохнули, покупались в море, питались незатейливой пищей, купленной на базаре (фрукты, маслины и необыкновенно вкусный хлеб), что Лева очень любил, будучи выходцем из Грузии. Другой случай, когда Лева ехал на конкурс Виана да Мота в Португалию в качестве члена жюри и вез с собой группу студентов для участия в конкурсе. Его ученику, который был лидером, отказали в выезде. Лева заявил в категорической форме, что без Теофила Бикиса он не поедет, и был настолько тверд, что отправителям во избежание скандала пришлось согласиться при условии, что профессор ручается за своего студента. А студент был по тем временам крайне неблагонадежен — баптист, сын священнослужителя и чуть ли не единственный в консерватории не комсомолец. Но Советский Союз он не подвел: получил первую премию и благополучно вернулся.

К проверкам на спецкомиссии перед выездом за рубеж Лева относился спокойно. Однажды на заданный вопрос он прочел целую лекцию «уважаемым членам комиссии по благонадежности», так как газеты читать любил, и знания его по вопросам государственного управления, истории, географии были достаточно обширны. Я думаю, что экзаменуемый расширил кругозор проверяющих.

Я с Левой за рубеж стала ездить только в последние годы. Первый раз в 1968 году он меня вывез в Венгрию, которую считал своей второй родиной, но это стоило ему многих усилий, и, зная, как для него тяжело обивать пороги начальства, я перестала выезжать за границу. Но позже мне удалось побывать во многих странах. Уже больной, он перебирал в памяти наши совместные поездки и огорчался, что в молодые годы я не смогла побывать с ним везде, где он был. А ведь у нас лежало еще много приглашений, которые продолжали поступать даже после его кончины...

В бытовые вопросы семьи Лева практически не вмешивался, и мы привыкли к тому, что это не его дело. Но так стало не сразу. Я старалась вовлечь его в повседневные заботы, включая и финансовые вопросы, но он не проявлял к ним никакого интереса, так что случались конфликты из-за его безразличия в этом плане. Позже я поняла, что занять его житейскими проблемами невозможно, и смирилась с этим; почти все решала сама, Лева мне полностью доверял и не проверял. Зато ему удалось вовлечь меня в свою жизнь, его творческая работа стала нашим общим делом, он со мной по многим вопросам советовался, прислушивался к моему мнению, часто играл мне, с полной серьезностью относился к моим высказываниям по поводу его исполнения. Когда я напоминала Леве, что я не профессионал, он возражал, говоря, что во многом со мной согласен. С годами, живя рядом с ним, окруженная атмосферой музыки, мне кажется, я действительно стала лучше понимать и смелее судить, но кроме мужа никому не решалась высказывать свои суждения.

У Левы были очень хорошие отношения с моей мамой. Он всю жизнь звал ее «тетя Стася», как привык называть с детства. Мама была в первые годы не очень довольна таким непрактичным зятем, наблюдая, что все тяготы повседневной жизни ложатся на меня. У мамы был авторитарный нрав, иногда ей что-то в поведении Левы не нравилось, и она выказывала свое неудовольствие. Он никогда не возражал, грубого слова я от него никогда не слышала, он очень уважал старость. Скажет только: «Что это сегодня с тещей?» Но и мама попала под обаяние своего зятя, стала дружить с ним. Когда меня не было дома и ей приходилось его кормить, она садилась с ним за стол, и Лева ей рассказывал все новости, так что она была в полном курсе всех дел. Иногда он мне сообщал: «Мы с тещей без тебя выпивали водочку — это единственный человек в семье, который может мне составить компанию». Когда Лева был без меня в Блумингтоне и я ему сообщила, что мама в больнице, он потом мне рассказывал, что совершал необычно длинные забеги по утрам, загадывая, что, если он выдержит такой пробег, тетя Стася поправится, а ведь маме было уже за 90.

Девочек Лева любил по-разному. Когда родилась старшая, Ирочка, он с восторгом встретил это событие. В то время он был в Москве, а я поехала к маме в Тбилиси. Приехав к нам, Лева с радостью включился в наши хлопоты с ребенком. Помню, как мне со смехом сообщила подруга, что, проезжая в троллейбусе, она увидела Леву, торжественно несшего ребенка на вытянутых руках. Позже, уже под Москвой, на даче он любил катать Ирочку вокруг огромного участка и восхищался ее личиком — широко расставленные голубые глаза и длинные реснички. Запомнился случай. Ирочке было три-четыре года, она сильно порезала палец стеклом на дачной веранде, хлынула кровь. Лева схватил ребенка и понесся в поликлинику. Только благодаря его спортивной закалке он смог вынести такую пробежку. Девочке наложили шов, и долго, глядя на шрам на пальце, мы вспоминали происшествие. Вот еще один случай. Ирочка серьезно заболела, и врачи прописали отпаивать ее лекарством по ложечке круглые сутки через каждые 10 минут. Мы с Левой, сменяя друг друга, днем и ночью дежурили у ее постели. Лева старался приобщать Ирочку к спорту: научил висеть на самодельных брусьях на даче и делать стойку на голове. Когда она была уже школьницей, их многое связывало — иностранные языки в первую очередь. Ирочка учила с педагогом французский, а я с ней занималась английским. Когда Ирочка достаточно продвинулась в языке, Лева любил слушать по вечерам перед сном, как она читала нам «Сагу о Форсайтах» Голсуорси. Летом они совершали длинные прогулки вдвоем по подмосковному лесу — Ира читала ему по главам «Евгения Онегина», которого знала наизусть. На вступительные экзамены на романо-германский факультет Лева водил ее сам и с волнением дожидался результатов в толпе других встревоженных родителей.

Рождение Наташи он встретил, мягко говоря, спокойно: ждал мальчика. Это было сразу после победы Левы на листовском конкурсе в Будапеште. Он поехал играть свой первый концерт в Ленинграде. Сообщение по телефону о рождении девочки принял молча и новорожденной уделял мало внимания отчасти потому, что был очень занят началом своей концертной деятельности. Когда Лева об этом позже говорил Наташе, она очень обижалась. Естественно, отношения между ними были очень близкие. Помимо всего прочего, их связывала музыка, хотя они часто ссорились за роялем. Что касается музыки, Лева сначала не обращал никакого внимания на занятия Наташи в ЦМШ. Но в пятом классе, когда он услышал, как Наташа учит пятую сонату Моцарта, вмешался и постепенно стал интересоваться ее игрой на рояле, хотя из-за занятости встречи их у инструмента были достаточно редки и нерегулярны. Когда Наташа в восьмом классе стала ученицей Якова Владимировича Флиера, а потом, уже учась в консерватории, готовилась к конкурсам имени Бетховена в Вене и позже имени Бузони в Больцано, Лева временами занимался с ней с таким «энтузиазмом», что мы все, домашние, с трудом переносили эти уроки. Будучи очень корректным в занятиях со своими учениками, он терял всякий контроль над собой и бывал с Наташей очень резок, я бы сказала, временами несправедлив в своих оценках, а ведь он не терпел грубости. Но это был особый случай. Дым стоял столбом. Наташа обижалась, но, конечно, ненадолго. Потом Лева мне говорил: «Талантливая девочка!» Я его призывала к сдержанности во время занятий с Наташкой, он соглашался со мной, но все повторялось почти при каждой встрече за роялем. Еще ближе они стали с Наташей, когда мы приезжали в Брисбен и жили с ней, ее мужем Олегом Степановым (тоже учеником Левы) и нашей внучкой Ирулей. Наташа и Олег уже были педагогами, показывали своих питомцев профессору. Нескончаемые дискуссии по вечерам часто превращались в бурные споры. Последние полтора года мы прожили в семье Наташи. Незабываемы то внимание, забота и любовь, которыми Лева был окружен в эти последние дни.

Дети, а потом и внуки, обожали, когда Лева пересказывал им свои любимые книги. Помню, как на даче за большим столом он рассказывал «Три мушкетера», «Графа Монте-Кристо», романы Жюля Верна и другие свои любимые произведения. Лева очень подробно помнил сюжет и поражал нас обилием имен и названий. С упоением произносил полное имя Портоса — Baron du Vallon de Bracieux de Pierrefonds. Вообще, Лева любил делиться всем интересным, что видел, слышал, прочел. Дети и внуки многое узнавали от него.

Лева очень трогательно относился к внукам. Ируля, Наташина дочка, несколько лет жила с нами. В последние годы жизни, когда мы были в Австралии, он включался в ее работу над сочинениями на английском языке, восторгался, как она быстро овладела английским. Они дружили, а ведь с внучкой нашей было нелегко ладить при ее строптивом характере. Юрика, сына старшей дочери, Лева ценил за его любознательность и любовь к серьезной музыке. Совсем маленьким он забирался под рояль и мог просидеть там достаточно долго, слушая, как дед занимается, а однажды признался своим детским языком, что у него что-то защемило, когда звучала грустная соната Скарлатти. Лева это часто вспоминал и был очень рад, когда узнал, что темой для своего первого свободного сочинения в школе Юрик выбрал описание рояля. Это сочинение нам прислали в Брисбен, и оно привело в восторг деда. Карину, младшую внучку, он знал меньше, ведь мы несколько лет провели за рубежом. Называл ее черноглазой красавицей. Когда мы уже жили в Австралии, нам прислали видеокассету — Кариша играет несколько пьесок на рояле.

Читал Лева много на всех доступных ему языках — во время перелетов, переездов, в гостиницах. Дома такая возможность появлялась, когда он болел. За время болезни прочел всего Шекспира в оригинале и шесть толщенных томов на английском Авраама Линкольна — подарок Вана Клиберна.

Вспоминается интересный эпизод, произошедший в гостях у нашей близкой знакомой Элеоноры Петровны Микоян. Среди приглашенных были знаменитый режиссер Сергей Герасимов со своей супругой актрисой Тамарой Макаровой. В беседе Герасимов процитировал что-то из «Маскарада» Лермонтова. Левик, который с юности знал эту пьесу наизусть, произнес ответную реплику. Герасимов продолжил. И так, к изумлению всех сидящих за столом, они разыграли весь «Маскарад». Герасимов был поражен тем, что не актер, не профессионал проявил такое знание текста и, главное, незаурядные актерские способности.

Интересным событием для Левы стало участие в съемках фильма «Чайковский» режиссера Игоря Таланкина. Там он играл отрывки из Первого концерта Чайковского и Пятого концерта Бетховена, учил Смоктуновского (Чайковского) и Стржельчика (Николая Рубинштейна) движениям за роялем. Лева по­дружился с Иннокентием (Кешей) Смоктуновским, но из-за занятости обоих дружба не имела продолжения. У нас в баре еще долго стояла бутылка виски, которую они собирались распить вместе. Во время празднования 50-летия Левы Смоктуновский прислал ему теплое поздравление.

Портрет Левы был бы неполным, если бы я не упомянула о его увлечении спортом. Он прекрасно плавал. Входя в воду, становился просто-таки бесенком. У него был собственный стиль плавания, по-моему, не особенно спортивный, но владел он им отлично — плыл достаточно быстро и уплывал на большие расстояния, мог исчезать на полтора-два часа, чем приводил нас в состояние паники. Плавал Лева до холодов и в Москве-реке, где его знали «моржи». Милиция вела с ним борьбу, но он продолжал «нарушать». Однажды случился курьезный эпизод. Мы неоднократно убеждали его, что не подобает профессору бегать в старом потрепанном костюме. Наконец Лева привез из очередной зарубежной поездки спортивный костюм «Adidas» и довольный побежал в Парк культуры. Через какое-то время раздался звонок — Лева умоляет срочно приехать и выручить его. Переплыв Москву-реку и благополучно вернувшись, он обнаружил, что костюма нет и что он остался в одних плавках. К счастью, поблизости был телефон-автомат. Мы с Сашей, Ирочкиным мужем, поехали его вызволять. Неудержимая любовь к плаванию стала причиной «близкого знакомства» Левы с испанской береговой охраной. Находясь в Сантандере в качестве члена жюри, он совершал ежедневные долгие заплывы. И вот однажды увлекся, пересек морскую границу Испании и оказался в нейтральных водах. Пограничный катер тут же выловил нарушителя. Каково же было удивление команды, когда выяснилось, что злоумышленником оказался профессор из Москвы. От физических нагрузок Лева себя не оберегал: в отличие от многих пианистов, носил тяжелые чемоданы, считал, что нагрузка для рук полезна. Когда он поднимал что-то тяжелое, его отец Николай Аполлонович всегда кричал «хели!» («руки» по-грузински), но это скорее была просто сложившаяся традиция.

В течение своей долгой концертной деятельности Лева гастролировал по всему Советскому Союзу, играл во многих странах мира. Особенно запомнились гастроли в Израиле (восторженный прием публики и встреча с руководителями государства), триумф в Японии (через месяц после возвращения в СССР кораблем прибыли чемоданы подарков от восторженных слушателей) и гала-концерт в парижском зале Плейель, организованный ООН в честь 25-й годовщины ЮНЕСКО. Лева играл Первый концерт Прокофьева со Стокгольмским национальным оркестром. Трансляция велась на всю Европу. На следующий день газеты вышли с заголовками: «Советский пианист Власенко перед стомиллионной аудиторией», «Блестящий вечер открытия» и т. д.

Лева очень ответственно относился к своим выступлениям, где бы они ни происходили. Он всегда волновался перед концертом, пытался найти ключ к своему самочувствию. Иногда он мог удачно сыграть вновь выученное произведение и сорваться в старой, много лет исполняемой пьесе. Это было непредсказуемо. Видимо, такова была его нервная организация. Но свои поздние концерты он играл безупречно — это были выступления в Токио, Лос-Анджелесе, Блумингтоне, Москве… В 90-е годы сиднейская газета писала: «Власенко не только выглядит как молодой человек, он все еще, судя по его недавним записям, играет как молодой человек. В исполнении многих пианистов поколения Власенко, включая самого Клиберна, теперь чувствуется усталость. В брамсовских "Вариациях на тему Паганини" Власенко сочетает живость молодости с мудростью прожитых лет». Многие вспоминают его последний концерт в Малом зале, который, к сожалению, не был записан. Эти программы прозвучали с большим эмоциональным напряжением при техническом совершенстве и высоком мастерстве. И таково не только мое мнение. Видимо, осознание тяжкой болезни, которая его поразила, оказало влияние на его психологический настрой...

У людей в памяти Лев Власенко остался человеком бодрым, веселым, оптимистичным. Но, как у всех, в его жизни бывали моменты, когда по разным причинам он глубоко страдал, его охватывало состояние подавленности. В такие минуты спасал его только рояль, в этом он сам признавался. За инструментом Лева мог погрузиться в работу и все забыть. Рояль был его страстью. До последних дней своей жизни он садился за инструмент и говорил: «Пока я могу играть, я еще жив»...